ЭТО ИМЯ

Ксанча вспомнила, как она впервые стояла на балконе Храма и смотрела на металлические тела, которые, громко скрежеща, погружались в ослепительный блеск и жар. Все они надеялись хорошо устроиться в жизни. А она знала, что навсегда останется в теле тритона, и осознание этого оказалось больнее, чем любое наказание жрецов. В Фирексии не было места ненависти, ее заменяло презрение. Ксанча видела, что вновь обращенные свысока смотрят на таких, как она, и мечтала поскорее оказаться в спальном ящике наедине со своим солнечным зеленым миром.
Коснувшись теплыми пальцами лба девушки, Урза снял боль и слабость.
На следующий день прокурор сделал решительный выпад: потребовал оглашения ряда документов, оставшихся после покойной Анны-Элизабет Гайдер. Эти документы сразу же после ее смерти от отравления опечатались судебными органами и никому, кроме лиц, причастных к составу суда, не были известны.
– Ну, правда красавцы? Когда я уходил, они были еще маленькими, а теперь… вон какие!.. Дочке, младшенькой нашей, когда война началась, четыре годика было, а прошлой осенью она уже в школу пошла…
– Когда твой Урза закончит со мной, я вернусь в Пинкар и пойду в краснополосые. Они правы: шраттов нужно убивать. По-другому нельзя.
– Весьма интересно, – проговорил Урза задумчиво, когда девушка замолчала. – Конечно, если ты говоришь правду. – Нервным движением он потер лоб и, сощурившись, уставился в пространство, будто что-то припоминая. – Я слышал о Джиксе и раньше, в моем мире, но там так назывался горный бог. За пятьдесят лет поисков я встречал это имя много раз. Несколько раз слышал что-то похожее на «Санча». Мы можем произносить так много звуков, слов, имен… Если хочешь быть мне полезной, никогда не лги, хорошо, дитя мое?
Она вспомнила, что где-то видела это имя напечатанным, но все же заставила Тюверлена повторить его по буквам.
Во Франции оправдывали офицеров оккупационной французской армии, обвиняемых в убийстве немцев. В то же время арестованные во время уличных столкновений парижские коммунисты присуждались к долголетнему тюремному заключению за недоказанные, якобы совершенные ими насилия.
– Нет, почему, принц тоже подойдет. У вас нет знакомого принца?
Перед посадкой Кима в бот его инструктировал помощник капитана. Времени подготовиться у него не было, и он пытался все предусмотреть в самый последний момент. Когда он уже стал повторяться в третий раз, Ким оборвал инструктаж:
Наконец занятия в конторе окончились. Анни сразу согласилась, когда он предложил ей отправиться с ним в Английский сад и там где-нибудь поужинать на свежем воздухе. Миловидная, в легком светлом платье, медленно шла она среди ленивой тишины летнего вечера рядом со своим рослым, белокурым братом.
– Если ваше высочество сумеет найти возможность при этом не нарушить закон, – хитро прищурился Тоси, – я с удовольствием предложу отведать этого чудесного напитка.
– Жди меня, ни с кем не разговаривай.
– Почему?
То, что мы увидели, прибежав туда, потрясло нас. Фашисты расстреляли детей в одной комнате, а мать – в другой. Можно было предположить, что они пытались изнасиловать женщину, выгнали и заперли детей, чтобы те им не мешали. Женщина, видно, отчаянно сопротивлялась – платье ее было изорвано, лицо покрывали кровоподтеки, на обнаженной груди краснели запекшейся кровью три пулевых метки…
Прекль стоял в своей поношенной кожаной куртке среди пыльной дороги под лучами вечернего солнца. Предложение Рейндля взять его с собою в Москву взволновало его. Это был большой соблазн. Капиталист чувствовал к нему слабость. Глупо было, что он, Прекль, уже давно не использовал его. Ведь обычно ему не свойственны были подобные буржуазные предрассудки, всякие там «чувства собственного достоинства» и тому подобные глупости, которые он вытравил в себе уже давно. Почему же именно перед этим прохвостом он изображал оскорбленную гордость, словно какой-то древнеримский дуралей? Такой недостаток цинизма граничил с патологией. Все последнее время, уже несколько недель, он только и думал о том, как бы поехать в Москву. Если он теперь не примет предложение Рейндля, это будет прямо преступлением.
Ким покинул кабинет и направился куда указано. Блок утилизации действительно там существовал, но это нисколько не облегчило положения Кима: использование его по назначению было для него проблематично, потому что был неизвестен даже принцип его действия, не говоря уже о правильном применении. Пришлось снова обратиться за помощью к техноразумным, и даже после этого разрешение проблемы оказалось непростым в условиях невесомости.
– Да… И знаешь, что я понял? Фирексийцы хотели убить Мишру и забрать Камень слабости. Камень хранил его жизнь, но не его рассудок. Мишра знал это. И он сам уничтожил свой разум. Это оказалось единственным выходом. А потом были только столетия забвения и ожидания, что Урза найдет и выслушает его.
– Остается надеяться, что король лишился только своего тела, но еще не успел продать Фирексии свою душу. А пока я не узнаю, где и под каким видом скрываются фирексийцы, обещай мне не ввязываться в неприятности.
Мы посмотрели друг другу в глаза и, словно сговорившись, рассмеялись.
– Надо же, – удивлялся Ким, – на Аффене, оказывается, очень веселые люди.
Многие из встречающих, увидев своих, устремлялись в вагоны, обнимали, целовали прибывших, а потом все вместе, с вещами, радостные, спешили к выходу в город.
– Вот мое сердце. – В скользких окровавленных пальцах девушки мерцал янтарный камень. – Если ты не веришь мне, если думаешь, что моя душа принадлежит Всевышнему, разбей это, и я умру. – Ксанча морщилась от боли, второй рукой зажимая рану. – Я поклялась, что никогда не предам тебя. Разве этого мало? Лучше умереть, чем жить с мыслью, что ты отказался от меня.
– Трудно сказать, нам же неизвестен режим полета, но если предположить, что мы не отклонялись от стандартных режимов, то мы прошли примерно через сорок систем. – Ким взял планшет и развернул карту нужной области пространства. – Продвижение в глубь Содружества отбросим как изначально неверное, тогда у нас остается примерно семь направлений, из которых три тоже отбрасываем как неперспективные с точки зрения расстояния. В пути нужна дозаправка, а это за пределами Содружества организовать очень сложно, но в принципе возможно. Из этих четырех систем отбрасываем еще одно направление – оно тупиковое, осталось три, из которых два ведут в запретные миры. Учитывая, что мы находимся на корабле службы безопасности и нам настоятельно предлагалось подписать некие документы, именно эти два направления наиболее вероятны.
Правую ногу Василенко отрезали две недели назад. Как он сам потом рассказал, его танк подбили в окрестностях города Нойштадта. Снаряд пробил башню. Трое из экипажа погибли. Командир чудом уцелел. Тяжело раненного в обе ноги, его с трудом вытащили из машины. Врачи приложили немало усилий, чтобы сохранить старшему лейтенанту ноги, но – не смогли, правую пришлось ампутировать.
Одна армия, без сомнения, должна была принадлежать транам, но которая? И какие силы противостояли ей?
Однако Киму такой расклад совсем не нравился. Вечно торчать на этом полигоне он не собирался, что он и высказал руководителю на третьей неделе пребывания.
Фермер вручил им корзину с провизией, прежде чем Ксанча успела его остановить.
Выслушав доклад, адмирал уставился на офицера:
Подумав, что Василенко прижал ее к животу, чтобы удобнее было спать, я приподнял одеяло повыше и – буквально остолбенел: правая нога Ярослава была отрезана выше колена и перевязана накрепко бинтами. Что за странная просьба? Как я могу почесать пальцы несуществующей ноги?
Урза сказал бы, что Ксанча поступает очень по-фирексийски, но у нее не было другого выхода.
– Но вы же сами сказали, что независимо от моих действий будет расследование.
– А ты никогда не задумывался, почему, имея такой уровень развития, наш флот до сих пор не имеет в своем составе полностью автоматических систем вооружения, ведь такие системы будут многократно превосходить все другие, управляемые людьми?
А обозрение между тем тягуче, но гладко катилось дальше. Искренняя сердечность, с которой публика встретила шумного баварского льва, воодушевила людей на сцене. Они пустили в ход затаеннейшие резервы своего искусства, с величайшим трудом поддерживая настроение публики до последней перед антрактом картины, когда зазвучала легкая, дерзкая мелодия марша, впитавшая в себя всю прелесть боя быков – изысканное соединение изящной лозы и жажды убийства. Со сцены наслаждение этой мелодией перекинулось вниз, в ряды начинавшей уставать публики, прыснуло ей в кровь, перекинулось назад, на сцену. Артистка Клере Гольц сразу почувствовала прилив новых сил; ожила танцовщица Инсарова. Даже осветитель Бенно Лехнер, высоко наверху на своем мостике, грязный, в темных очках, защищавших глаза от прожекторов, погруженный в работу, требовавшую величайшего внимания и точности, – даже и он подпевал эту мелодию. То, что из зрительного зала казалось блеском и роскошью, отсюда, с его мостика, выглядело лишь как сложная конструкция из дерева, проволоки, картона. Голые девушки были покрыты неаппетитным слоем белил и пудры. Все это слащавое скакание для него, тут, наверху, было лишь тучей пыли, жира, пота, скверного запаха. Но и он сейчас наслаждался дерзкой, броской мелодией. Пока звучала эта мелодия, его мысли убегали далеко от его трудной, в сущности бесполезной работы. Он думал о революции, которая неизбежно должна разразиться и здесь, о том, как он прожекторами осветит городские площади, на которых многотысячные массы будут петь «Интернационал». Публика была захвачена картиной боя быков почти так же, как и шумовыми инструментами. Официальные композиторы под крики публики стояли на сцене, а вокруг них, держась за руки, девицы-тореадоры, с обнаженными грудями под короткими расшитыми курточками, двигались взад и вперед, волнообразно, тремя цепями. Занавес подымался, опускался десять, двадцать, тридцать раз. Оба композитора стояли среди девиц, толстые, вспотевшие, счастливые, лишь очень смутно помня о неприятном им третьем.
Пристально глядя в глаза Мироходца, твердой рукой, Ксанча сделала надрез пониже левой ключицы, именно там, где уже успел зажить старый шрам. Урза шагнул вперед, чтобы остановить ее, но было поздно.
Урза верил в то, что со временем Терисиар оживет и снова будет процветать. А того, что предстало перед его волшебными глазами, он не хотел видеть. Поэтому Мироходец двинулся дальше и целых пять лет скитался по соседним мирам.
Флаухер действительно находился в «Тирольском погребке». Он сидел в кругу своих друзей в маленькой боковой комнате, где четверть литра вина стоила на десять пфеннигов дороже. Кленк нашел, что в этом ресторане его коллега кажется гораздо более на месте, чем среди мебели в стиле ампир в своем хорошо обставленном министерском кабинете.
Путешествие началось в облаках, где ветер носил его в поисках таинственного места, память о котором всегда жила в нем. И он нашел его, как прежде, следуя указаниям знаков, давным-давно оставленных на этой земле древним народом транов. Знаков, переживших и тысячелетнее забвение, и Войну Братьев, закончившуюся всего пять лет назад.
Флот в торжественном строю повис на орбите планеты-резиденции Аффена. Заходя на затемненную сторону, все корабли включали фотонные излучатели в режиме фиолетовой части спектра, и с поверхности планеты можно было увидеть четкое построение кораблей, проплывающих по огромному звездному небу. На флагмане уже велась трансляция подготовки торжественной встречи по головидению. Ким видел это лишь краешком глаза, но итого, что он увидел, оказалось достаточно, чтобы вогнать его в глубокую депрессию. Спускались на поверхность планеты на челноке флагмана, с высшим офицерским составом флота. Виллан всю дорогу подтрунивал над ним и как-то пытался успокоить, хотя получалось у него неважно. После приземления челнок не оставили на взлетном поле, а сразу быстро отбуксировали на дополнительную площадку. Ким с Вилланом пропустили вперед весь звездный состав флота и двинулись следом. Выходя на парадный трап, Ким в нерешительности остановился: снаружи, насколько хватало глаз, ровными рядами выстроились войска Аффена, а внизу рядом с трапом находилась группа встречающих высших лиц государства.
На экране тут же замигали две зеленые точки – это подключились пилоты.
Снова кто-то кашлянул. На этот раз я не спал и вполне мог определить, что кашляли не на улице. Кашель, раздался в комнате. Я снова оглядел ее всю.
Прошептав заклинание и облачившись в броню, Ксанча покачала головой:
Жак Тюверлен, страстный, настойчивый, но работавший без четкого метода, постоянно отвлекался попутно возникавшими вопросами. Он одновременно работал над последней редакцией «Маркса и Дизраэли», над проектом радиопьесы «Страшный суд», над обозрением. В прекрасном настроении бегал он взад и вперед по своей комфортабельной, плохо прибранной комнате. В ожидании за машинкой сидела чистенькая, как стеклышко, секретарша, играл граммофон. Тюверлен бормотал, что-то сочинял, громко хохотал над удавшейся остротой.
– Скорее всего, здесь замешана какая-то политика.
– Замолчи и никогда больше не говори об этом. Пора уходить отсюда. Вдруг кто-нибудь начнет искать этих всадников.
– Не понял. Это когда они успели? Там же столько охраны! – недоумевал начальник охраны станции.
– Лейтенант, вы что так рано проснулись? Неудобно было спать? – С этими словами во двор вышел Чикилдин. Наклоняясь и разгибаясь, он стал делать зарядку.
– Товарищ лейтенант, вы хотите вздремнуть? – спросил старшина Папков, направляясь к коробке с продуктами, стоявшей в углу комнаты.
– Линкор «Фарус», через сорок минут его заменит «Донхен».
Крюгер глядел на нее с двойственным чувством. Разумеется, полезно, что в это призрачное средневековое судебное действо наконец вмешался разумный человек. Все же было неприятно сознавать, что по его вине эта девушка станет предметом дурацких пересудов вбей страны. Даже и не признавая атавистических рыцарских предрассудков, все же приличней было бы отказаться от такой жертвы. Он и пытался сделать это. Но сегодня, при ярком дневном свете, ему казалось, что он должен был сделать это решительнее.
В настоящее время активных действий в секторе Второго флота не велось, поэтому Тец, передав управление флотом в руки своих заместителей, отбыл в Объединенный штаб для выработки дальнейшей стратегии.
– Не понимаю ее слов, товарищ лейтенант. Ну да что обращать на нее внимание, пусть себе кричит сколько влезет. Может, ей нравится собственный голос.
Многоглазый жрец стоял между Ксанчей и входом в пещеру. Если бы она и захотела бежать, у нее не было на это шансов. Да она и не хотела. Ксанча мечтала о зеленых солнечных мирах, но оставалась фирексийкой и, хотя смогла объявить войну своей родине, не умела не повиноваться. Когда жрец позвал ее, она бросила инструменты и вылезла из траншеи.
Зрелище действительно оказалось очень торжественным и красивым. Принц, как всегда в сопровождении виконта, вышел первым, за ним последовал офицерский состав, и только потом на небольшом отдалении Ким с девушками.
Вопрос: Сколько гравикомпенсаторов имел крейсер «Бартокс»?
– Ксанча, послушай меня… Ты слишком долго не была в Фирексии и очень изменилась. Эти вещи, сердце и переноска, пропитаны черной маной. Она разрушает тебя. Отдай мне хотя бы переноску, и я позволю тебе оставить сердце.
Фирексийка зажмурилась. Алые, зеленые, бурые пятна заплясали на внутренней стороне век, броня раскалилась. Ксанча попыталась открыть глаза, но острая боль спицей пронзила голову, взорвавшись огнем где-то в затылке. Она ослепла.
Виллан немного помолчал, переваривая слова Кима:
– Нет. – Ксанча знала о верованиях шраттов лишь то, что они жестоко расправлялись с любыми иноверцами. А свою душу, как утверждал Урза, она потеряла, когда попала в обсидиановый чан Храма Плоти.
– Что еще я могу для тебя сделать? Там, внизу, пахнет ягодами. Хочешь, я соберу немного?
Он повернулся к столу.
Рат не вымолвил ни слова с тех пор, как на небе загорелась первая звезда, и Ксанча надеялась, что он заснул. Скорее всего, он спал, когда внезапным порывом ветра шар бросило вниз, прямо на черное зеркало горного озера. Ксанча выругала себя за оплошность, но было уже поздно: она, Ратип и все пожитки оказались в холодной воде. Путешественникам повезло. Шар лопнул у самого берега, и, прежде чем девушка уперлась ногами в вязкое, илистое дно, Рат уже вытаскивал на песок тюки и корзины. Придя в себя через несколько мгновений, Ксанча услышала раздраженный голос Ратипа.
– Хорошо, я сама могу добыть себе еду.
– Старуха хоть и больная, но на язык вполне здорова. Кричит, вопит, никого близко не подпускает.
– Придется лететь быстрее. – Ксанча с тревогой посмотрела на Рата. – Нас немного потрясет. Ты готов?
– Сказано – не дергайся. Приедет специалист, все прояснится. А пока отдыхай.
Анни поспешила сгладить резкость: Каспар еще подумает. Нельзя же требовать, чтобы человек с дороги в Кроттемюль прямехонько покатил в Москву. Она засмеялась бодро и молодо. От ее освещенного солнцем круглого лица с живыми глазами под белой шапочкой веяло здоровьем и теплом. Рейндль сказал, что несколько дней еще можно подождать. Пусть г-н Прекль до субботы позвонит ему по телефону.
Я поблагодарил старшего лейтенанта, сказал, что не голоден, только очень устал.
На следующий день он переслал большой пакет информации с различными программками, и Ким, больше от скуки, чем из интереса, занялся их изучением. Постепенно ему стало нравиться разбираться в различных терминах и схемах навигации, а когда в симуляторе удалось выполнить несколько упражнений, возник и интерес. У него снова появился блеск в глазах, и все свободное время он стал пропадать в подвале. В конце концов отец был вынужден предупредить его, что если тот не сбавит обороты, он запретит ему играть в эти игры, и Ким, здраво рассудив, что это может плохо для него кончиться, стал лимитировать время занятий. Вообще, симуляторы были универсальны и, в зависимости от выбранной программы, могли стать рубкой космического корабля, кабиной штурмовика или танка, да чем угодно, лишь бы было соответствующее программное обеспечение. На обычные игровые симуляторы Ким перестал обращать внимание уже давно, он и в центре к ним не подходил, и поэтому вопрос майора поставил его в тупик. Он не мог сказать правду, потому что, вероятно, мог бы подвести своего отца, но в то же время, отвечая на вопросы теста, он выдал ответы, которые мог знать только профессионал. Впрочем, рассуждал Ким, майор ведь тоже не летун и поэтому не может знать этой специфики, и, прикинув, в каких играх могли встречаться те или иные термины, выдал их названия.
Ксанча вновь принялась за работу.
– Обсуждению чего?
Как только я вошел в комнату связистов, старшина перестал распекать солдат. Он выжидающе уставился на меня, но, не дождавшись ни слова, не выдержал:
– Кто вам дал право вмешиваться в ход выполнения операции?! – взревел оператор. – Немедленно покиньте бот и продолжите выполнение задания.
– Старую одежду или мягкую кожу… что-нибудь, чем я могла бы закрыть им глаза.
– Время… – произнес новоявленный Мишра. – Подумай об этом! Я нашел способ обмануть время. Мы можем начать все сначала.
– Хорошо. Перекушу и подойду к ним.
Демон хотел напугать ее, сбить с толку – между металлических пластин у него во лбу сияла сине-зеленая искра, – и это ему почти удалось. Замерев от страха, Ксанча увидела, как искра приближается к ней, и почувствовала, что она коснулась переносицы и проникла прямо в кость. Демон вошел в ее сознание, и сначала Ксанча испытала сильное желание преклонить перед ним колени в благоговейном трепете и повиновении. Джикс обещал Ксанче многое – привилегии, власть, страсть. Он знал, что перед этим мало кто способен устоять, но она устояла. Она нашла выход, разделив свое сознание, что оказалось, впрочем, не так уж и сложно. Если смогли существовать две Ксанчи в одной группе, то в ее голове и подавно.
– Мы не сможем удержать победу, если снова не подловим их на таком же маневре, – заявил Ким.
Урза рассмеялся.
– А что случилось с Урзой? Ну, с тем, вторым…
– Это патриотизм или у вас далеко идущие планы?
Группа кораблей, оставшихся после тяжелого боя с корвианами, уходила в пространство. Прорваться к точке перехода они уже не успевали, и единственное, что могли сделать, – это остаться около границ системы и приковать значительную часть вражеских сил для охраны своих тылов. Пока флот корвиан развивает наступление в глубь их мира, он не может серьезно заниматься ликвидацией, гоняясь за ними по пространству. Но в будущем корвиане неизбежно захотят очистить свои тылы и выделят большие силы; в этом случае придется уходить дальше в пространство, что при ограниченных запасах реактивной массы равносильно медленной смерти, поскольку преодолеть пространство до ближайшей звезды в разумные сроки невозможно. Это означало, что надежды на спасение нет, и все прекрасно это осознавали, а потому готовы были сделать все, чтобы ослабить наступательную мощь корвиан, заставить их распылять свои силы по мере прохождения транзитных систем. Расстояние между точками перехода было велико, и для защиты их транспорта требовалось много сил. Корвиане были вынуждены оставить значительно большее количество боевых кораблей для охраны. Именно на этом был построен расчет, и он оправдался. Это была маленькая, но победа.
Ксанча надеялась, что все обойдется. «Если Гарв переусердствовал, – подумала девушка, – то, клянусь, ему не дожить до следующего рассвета». Юноша еле переставлял ноги, и ей пришлось помочь ему. Через пять шагов Ксанча начала люто ненавидеть его цепь. Он доковылял до камня и присел. Тяжело вздохнув, Ксанча вытащила из-за голенища нож. Лезвие из закаленного металла, сделанного в другом мире, с легкостью перерезало кожаные ремни на запястьях, и девушка чуть не заплакала, увидев кровоточащие раны. Не раздумывая она швырнула наручники на землю, в то время как раб уже умывался и пил воду из фонтана. «Хороший признак», – подумала Ксанча и, достав из мешка хлеб, отломила кусок и протянула рабу. Даже не взглянув на него, он потянулся к целому караваю.
– Да я о вашей девушке говорю, о невесте.
– Слушай. Ты с моей матерью говорил всего-то ничего, а я уже чувствую ее стальную руку.
Несмотря на то что Ксанча уже давно не слышала фирексийской речи, она поняла каждое слово.