И ПЛОТИ. ЭТО

Вот она, домовина, действительно огромная, наконец-то Ким до нее добрался. Теперь надо было найти способ забраться внутрь. Вход, вернее сказать, выход, из которого выпадали семена, находился в нижней части образования, немного сбоку, и свисал над пропастью. Забравшись чуть выше домовины, Ким попал на второй ярус леса. Здесь ветви исполинских деревьев переплетались, образуя сплошную сеть, по которой можно было вполне сносно передвигаться. Появилось большое количество растений-паразитов, которые не имели своей корневой системы и существовали исключительно за счет других обитателей леса, причем даже за счет таких же представителей, к каким относились сами. Как добраться до домовины, Ким сообразил довольно быстро, ему даже не пришлось сильно потрудиться, он просто перекинул длинные плети одного из местных растений поближе к домовине и спустился по ним как по веревочной лестнице безо всяких проблем. Забравшись внутрь, Ким оценил, насколько ему повезло, часть семян уже покинула растение, еще два были готовы отправиться в самостоятельный путь, чем пришлось незамедлительно воспользоваться. После этого места внутри стало даже слишком много, и как-то само собой напрашивалось сравнение с уютной комнатой, количество света, проникающего внутрь через прозрачные прожилки стенки домовины, оказалось вполне достаточно. Немного освоившись, Ким приступил к реализации третьей рекомендации – озаботился поиском местных аналогов продуктов питания. А вообще-то чего тут заботиться, только протяни руку и дотянешься до растущих семян белгалы, даже если в ближайшее время он ничего не найдет, можно вполне питаться мякотью незрелых семян. Правда, при этом возникало сильное подозрение, что его пищеварительная система неадекватно отреагирует на такое количество непривычной пищи. «А впрочем, – усмехнулся про себя Ким, – на такое питание реакция как раз будет вполне адекватной».
– Как тебе официальная часть?
– Немедленно!
– Я рада, что мы добрались до автомобиля, – проговорила она, заметив, что его лицо снова страдальчески передернулось. – Эта история все-таки не прошла вам даром. Не лучше ли будет мне проводить вас?
Она поспешила выбраться из-под мокрых веток.
– Могло. Ты вот что… никуда не выходи. И своих зверей не отпускай. Еду тебе принесут в комнату.
– Кого вам?
– Ксанча! – крикнула девушка.
Хозяин дома, судя по столь богатой библиотеке, был большим любителем книг, а возможно, даже каким-нибудь специалистом в этой области.
На следующий день, когда она спустилась к завтраку, оказалось, что г-н Гессрейтер уже выкупался в озере и уехал в город на заседание суда. Проезжая через Одеонсплац, он заметил, что у Галереи полководцев опять высятся леса. Он вспомнил, что читал о новых уродах, которых там предполагалось водрузить. Решил в ближайшем будущем выпустить ряд керамических фигур по моделям молодого, еще никому не известного скульптора, сулившим мало коммерческих выгод, но казавшимся ему художественно ценными. Особенно – группа «Бой быков», к которой господа из заводской администрации относились с пренебрежением, называя ее «дикой» и «сумасбродной».
Хозяйка икнула и рассмеялась.
Боксер Алоис Кутцнер между тем, не обращая внимания на происходящее, скромно направился на Румфордштрассе, где жил вместе со своей матерью. Мать, старая, пожелтевшая, высохшая женщина, как и многие жители Баварской возвышенности со значительной примесью чешской крови, была исполнена гордой любовью к обоим сыновьям. Радостно читала она об успехах своего сына Руперта в большой политике и об успехах своего сына Алоиса на ринге. Но она одряхлела от старости, забот, непрерывной работы, память отказывалась служить ей, и она путала успехи обоих сыновей, не в силах разобраться в кроше, Пуанкаре, победах «по очкам», кровно германских убеждениях, Иуде и Риме, нокаутах и тому подобном. Алоис, пока мать готовила обед, помог ей накрыть на стол, расставив пестрые тарелки с знакомым, рисунком горчанки и эдельвейса. К обеду, кроме тушеного картофеля, было подано еще местное блюдо – сильно прокопченное мясо. Это было в те голодные годы большим лакомством. Поэтому перед обедом появился родственник, обычно издалека чуявший запах таких вкусных блюд, дядюшка Ксавер. Дядюшка когда-то был солидным коммерсантом, торговал предметами студенческого обихода – значками, фуражками, аппаратурой фехтовального зала, брелоками и порнографическими открытками. Ушел на покой, отложив порядочную толику денег. Однако потоп инфляции смыл, превратил в ничто дядюшкин запасец. Мозг дядюшки Ксавера не выдержал такого удара. Теперь он с важным видом складывал обесцененные бумажки, разбирал, связывал их в пачки. Деловито забегал в помещения студенческих организаций, собирался со своими бумажками, украшенными многозначными цифрами, делать большие дела. Студенты, привыкшие к старику, в шутку вели с ним деловые разговоры и всячески забавлялись на его счет. Он стал страшно прожорлив, поглощал все, что попадалось ему под руку. Студенты в корпоративных шапочках, с иссеченными на дуэлях лицами, пользуясь для забавы его слабоумием, швыряли ему остатки пищи, заставляли его, как собаку, «приносить», вопили от восторга и аплодировали, когда он дрался с их собаками из-за кости.
Я со смехом встал и посмотрел под кровать. Но, кроме моих сапог, там ничего не увидел. Снова лег. "Наверное, кашляли на улице, а мне показалось, что в комнате".
– Не бойся, – успокоил ее Мироходец, – они не вернутся. Фирексийцы – трусы. Они не боятся только слабых.
– Как последний идиот! – нахмурился Мироходец.
Проповедник перешел теперь к разнузданной похотливости, присущей современной эпохе, и в этой области порока оказался не менее сведущим, чем в остальных. Окруженный безмолвным вниманием своей паствы, он говорил о гибельном и позорном обычае предупреждать зачатие. Смертельный грех принимать с этой целью какие-либо меры! Каждая таким сатанинским способом подавленная душа вопиет к господу, чтобы он низвержением в геенну огненную покарал бесстыдных родителей. Он говорил о женщинах, совершавших это преступление из греховной суетности, чтобы сохранить свою фигуру, и о тех, кто совершал его из лени, из греховного страха перед страданиями. Он говорил о мужчинах, совершающих это преступление из-за недостатка веры в бога, который и птичку в поле кормит, и травой одевает землю. Он описывал, как исполнение супружеских обязанностей ради продолжения рода угодно господу богу и как оно же становится гнусным грехом, когда не направлено к этой прекрасной цели. Ярко, красочно, с волнующим знанием дела рисовал он угодные богу радости, доставляемые законной женой, и бесовское наслаждение, доставляемое падшей девкой.
– Глотай целиком! – приказал Урза.
– Не верите, послушайте.
– Я поняла, – кивнула она. – Это мое место, и я останусь здесь. Что такое месяц? Я знаю дни, годы…
– А хуже все равно не будет.
– Собственно говоря, – произнесла г-жа фон Радольная, – вас, Кленк, закон о реквизиции княжеских имуществ должен интересовать так же, как и меня. Даже больше: ведь вы честолюбивы!
– И тем не менее никуда он не денется, еще придет его время.
– Да, – холодно ответил Рейндль. – Он подчас довольно занимателен.
– Товарищ лейтенант, вы хотите вздремнуть? – спросил старшина Папков, направляясь к коробке с продуктами, стоявшей в углу комнаты.
– Я слышу это тихое пение и сейчас. Это голос печали. Тебе он знаком, не так ли?
– Погоди, так ты ничего не помнишь? А мне сказали, что с тобой все в порядке.
– Тогда я сейчас наши места снова выставлю на продажу, а вечером поищем что-нибудь еще, попроще.
Ким стоял перед капитаном. Как только они прибыли на крейсер, их сразу разделили и провели короткий допрос, а потом его вытащили на мостик, где ему вменили в вину все его действия.
– С тобой очень тяжело… Ты во всем видишь только плохое…
Стряхнув салфетку и возвращаясь к табурету, старуха снова показала мне глазами на больного, но я по-прежнему ничего не понимал: оставить ли его в покое просит таким образом или хочет обратить на что-то мое внимание? В недоумении я смотрел то на нее, то на ее больного сына. Тот, повернувшись на бок, смежив веки, казалось, дремал.
– Что ж, день сегодня был длинный. Пойду перекушу пока. Принимай командование, – бросил он начальнику штаба и покинул командный пункт.
– После того как тебя сбросили в Седьмую Сферу?
– В случае если нам покажется, что против нас готовятся враждебные действия, старт последует немедленно.
– Ну начнем хотя бы с операции в системе с пульсаром. Мне сказали, что всю операцию разработал ты.
– Я тебе приказа не давал, мне предупреждение не поступало. Вахту продолжать нести. В случае чего свяжись.
Еще четверо фирексийцев, показались из-за колонн святилища. Ксанча попятилась к алтарю, шепча заклинание, вызывающее летающий шар. Нога ее наступила на что-то твердое. Обернувшись, девушка увидела отрубленную голову. Шар подхватил и ее и трофей. Горячий воздух вознес сферу к сводам храма, и через секунду Ксанча уже плыла над черепичными крышами.
– Лейтенант, вы что так рано проснулись? Неудобно было спать? – С этими словами во двор вышел Чикилдин. Наклоняясь и разгибаясь, он стал делать зарядку.
– Не думай о плохом. – Тессу накинула на плечи девушки широкий шарф. – Подождем рассвета, – спокойно повторила она.
– Мелкий буржуа? – задумчиво переспросил г-н фон Рейндль. Он с вызывающей любезностью повернулся к сидевшим за столом. – Вообразите себе мировоззрение, диктуемое более или менее постоянным месячным доходом в размере от двухсот до тысячи золотых марок. Люди, рожденные для такого мировоззрения, и являются мелкими буржуа. – Одного за другим оглядел он этих господ своими выпуклыми глазами.
Не обманывая себя, жадно, не таясь перед собой, безрадостно шла Иоганна к Эриху Борнгааку. Она прошла по Зеештрассе, мимо дома Пауля Гессрейтера, ни единой мимолетной мысли не подарив этому человеку.
Адмирал считал себя выдержанным человеком, но сейчас у него, видимо, с нервами было не в порядке: события последних дней кого угодно могли довести до крайности, поэтому проявление тупости секретаря не могло остаться без последствий.
Тем не менее просьбы Урзы не слишком обременяли Ксанчу, получавшую истинное удовольствие от общения с местными жителями. Отдавшись воле ветра, она бороздила пространства этого приветливого мира, удовлетворяя малейшее любопытство, ни разу не встретив запаха фирексийского искрящегося масла. Изучив языки и письменность, Ксанча стала собирать книги и выяснила, что их пещера имела сотню названий и овеяна легендами о древнем проклятии. Она изучала историю, слушала рассказы о войнах и легендарных героях.
Спускаясь с лесов, она не удержала равновесия и, сорвавшись, упала с небольшой высоты, но броня спасла ее от повреждений. Девушка лишь прикусила губу. Подарку своего спасителя она была очень рада, а вот дракон…
– Диспетчер, в зоне обнаружена группа объектов. Активный запрос «свой – чужой» не принят, системой группа определена как вероятный противник. Прошу помощи.
Услышав о моем приезде, в дом заспешили соседи. Все поздравляли нас, радовались вместе с нами, женщины плакали.
Ксанча искоса взглянула на своего попутчика. В тусклом свете луны он был похож на огромного нахохлившегося ворона. Черный плащ мокрыми складками облепил его спину, только капюшон остался сухим.
Принц опять ухмыльнулся:
– Все очень хорошо, – попыталась ободрить его Ксанча, но не была уверена, что ее слова прозвучали достаточно искренне.
– Давай, давай, – огрызнулся тот, – потом расскажешь своему драгоценному Урзе, как ты убила его брата еще раз.
– Пока подадут, мы здесь сидеть запаримся.
После неудачной атаки на спарку группа противника, изменяя курс, ринулась в пространство, но следом за ними уже шли корабли, и было понятно, что шансов сбежать становится все меньше. Совершая свой маневр, противник, вероятно, надеялся выйти из зоны действия сканеров станции, а значит, там его мог ждать корабль, способный уйти в прыжок. Это прекрасно понимали капитаны кораблей, посланные на перехват, и поэтому, загнав экипаж в противоперегрузочные кабины, запускали предельные ускорения.
– Ты хочешь, чтобы фирексийцы последовали за нами?
футболки для мальчиков – А помните спор с капитаном технической службы?
– А мы просто будем делать вид, что исполняем, – поддакнул Ким.
– Видишь, – обратилась девушка к Урзе, обтирая руку от крови, – ему сделали глаза. – Ксанча показала на сплетение проводов в пустых глазницах. – Такие делали только высшим жрецам. Его мускулы и нервы – сложная конструкция из механизмов и плоти. Это – не тупая машина, у него есть мозг.
– Старуха хоть и больная, но на язык вполне здорова. Кричит, вопит, никого близко не подпускает.
– Судя потому как он подставил особистов, парень действительно уникален. Но тут есть одна проблема – это не первый случай его стычки со специфическими службами. Не слишком ли часто это стало происходить?
Девушка вспомнила огненный шквал, холодную пустоту и яркий всепоглощающий свет.
– Что за вид, святой отец? – не без иронии спросил я. – Почему вы сняли свою рясу? Аббат ничего не ответил.
Читал этот отчет, читал с легким отвращением и сознанием, что «иначе и быть не могло», и граф Ротенкамп, тот самый тихий господин, сидевший в своем горном замке далеко в юго-восточном уголке Баварии, часто ездивший в Рим, в Ватикан и в Берхтесгаден к кронпринцу Максимилиану, самый богатый человек к югу от Дуная, бесшумный, боязливо сторонившийся всяких публичных выступлений и имевший огромное влияние на руководящую клерикальную партию. И сам кронпринц Максимилиан также читал отчет. Барон Рейндль, генеральный директор «Баварских автомобильных заводов», прозванный «Пятым евангелистом», благодаря своим связям с Рурским концерном – главный деятель баварской промышленности, также читал. Он пробежал его без особого интереса. На мгновение у него мелькнула мысль позвонить главному редактору «Генеральанцейгера». Газета находилась в полной финансовой зависимости от Рейндля, и одного его слова было бы достаточно, чтобы судебный отчет получил совершенно иную окраску. Один из его инженеров, некий Каспар Прекль, – смешной субъект, но способный, – в обычном для него дерзком тоне пытался просить барона вступиться за Крюгера. Возможно, что барон Рейндль действительно вступился бы. Но он помнил, что этот самый Крюгер однажды за его спиной назвал его «трехпфенниговым Медичи». Он, Рейндль, конечно, не был злопамятен, но уж, во всяком случае, он не был и «трехпфенниговым Медичи». Разве не его щедрость сделала возможным приобретение картины «Иосиф и его братья»? Со стороны Крюгера это было несколько смело, а главное, – как оказалось теперь, – непрактично. Барон Рейндль вторично внимательно проглядел отчет; его лицо выражало наслаждение знатока. В редакцию он не позвонил.
Капитану на вид было лет семьдесят, и по всем меркам он должен был давно уйти в запас. Над правой бровью у него красовался глубокий шрам, и Ким знал, что некоторые вояки специально не проходили пластическую коррекцию, таким образом показывая, что они побывали во многих серьезных переделках. Среди военных шрамы, полученные в боевых стычках, считались некоторым признаком доблести, и далеко не каждый удостаивался чести сохранить эти знаки.
– Я здесь, – преодолевая приступ тошноты, Ксанча коснулась обгорелого куска плоти, который еще несколько часов назад был рукой Созинны.
– Вот и вы наконец. Могли бы прийти и пораньше.
Всклокоченные волосы падали на пол, из-под их гущи понемногу выступало обнаженное лицо художника. Санитар и парикмахер со все возрастающим удивлением переводили взгляд с больного на сидевшего напротив него в несколько напряженной позе посетителя, переглядывались друг с другом. Художник Ландгольцер потребовал зеркало, оглядел себя, оглядел Каспара Прекля, кивнул, усмехнулся лукаво, с удовлетворением. Каспар Прекль сидел тут же с глупым видом, ничего не понимая. Существовал какой-то сговор между парикмахером, санитаром и больным, и он не мог понять, в чем дело. Лишь позже, когда из-под бритвы, обнаженное и новое, выступило все лицо Ландгольцера, он увидел, что это его собственное лицо. Холод ужаса пробрал его до мозга костей. Да, больной и он – даже неизощренные глаза санитара и парикмахера уловили это – казались близнецами.
Ким набрал воздуха и, закрыв глаза, начал говорить.
Мессершмидт кончил, остальные тоже умолкли. Всем становилось как-то не по себе оттого, что Рейндль, сидя среди них, так упорно держал язык за зубами. Этот Рейндль и так-то был на редкость необщительный субъект. Правда, родом он из семьи коренных мюнхенцев. Стоило ему раскрыть рот – и богатым потоком лилось местное наречие, такой мюнхенский говор, что лучшего не сыщешь ни на правом, ни на левом берегу Изара. Если кто-нибудь высказывал сомнение в хозяйственных способностях баварского юга, мюнхенец гордо восклицали: «А наш Пятый евангелист?» И все же было в нем что-то жуткое, в этом Пятом евангелисте. Его внешность, его образ мыслей, все, что он делал, – все это было до последней степени не «по-мюнхенски», и было бы очень приятно отделаться от него.
Человек вышагивал вдоль стен небольшого шатра, где она оказалась. Его странные горящие глаза напомнили ей глаза Джикса, и она потупилась, боясь встретиться с ним взглядом. Человек остановился и, взяв девушку за подбородок, приподнял ее голову. Чувствуя его демоническую силу, Ксанча решила не сопротивляться.
– А это не на зарплату, а на спор. На переподготовку к нам присылают пилотов. Ну скажите, кто, глядя на молодого техника, подумает, что тот по мастерству на голову выше его? Вот и спорят с его командиром. А потом шлют проигранный коньяк. Он пока не проиграл ни одного боя. Пари среди персонала заключаются не на то, выиграет он бой или нет, а на то, сколько сумеет продержаться его соперник.
Постучали в дверь соседней комнаты. Никто не ответил. Мы приоткрыли дверь и вошли. Хозяйка держала на руках мальчишку. Он плакал. Видно, упал, сонный, с кровати и сильно ушибся. Проснулись и другие дети – девочка и мальчик лет пяти. Съежившись, они сидели на голых пружинных матрацах своих кроваток и испуганно таращились на нас – чужих дядей в чужой для них форме.
Комик Бальтазар Гирль не заходил в буфет, избегал остальных, предпочитал, злясь и брюзжа, сидеть у себя в уборной в обществе своей подруги. Идиотом он был, что позволил себя сманить из «Минервы», впутаться в эту дурацкую штуку, которая совсем не по нем. Правда, в процессе репетиций он находил еще в образе Касперля черты, соблазнявшие его. Тюверлен не превратил Касперля просто в злую и ядовитую карикатуру, а сделал его в какой-то мере симпатичным и преуспевающим. Касперля часто били, но еще чаще бил он. Он бил всех по голове, бил до тех пор, пока «большеголовые», «умники», не валились мертвыми. Невредимым оставался все тот же тупой, самодовольный, торжествующий Касперль, и он бесхитростно спрашивал: «А сколько вам за это заплатят, соседушка?» Легковесные, победоносные – все гибли. Только Касперль оставался цел – глупый, упорный и в конце концов побеждающий именно благодаря своей дурацкой хитрости и неповоротливости. Комик Гирль не понимал аллегорического значения этой фигуры, но ясно чувствовал, что она обладала именно теми свойствами, которые он способен был изобразить, – свойствами, жителя Баварской возвышенности. В глубине души он чувствовал себя прекрасно в этой роли. Но он успел уже выжать из нее все, что мог использовать для себя и что ему легко будет пустить в ход в своих собственных выступлениях «народного певца», без участия Тюверлена. Там, в залах «Минервы», он выступал один, и его не заслонял всякий сброд из «Волшебного театра», зверье из зоологического сада, прилизанные фатишки и голые девки. Весь аппарат, обозрения расстраивал его, внушал ему недоверие. Он чуял, так же как и Пфаундлер, у которого был тонкий нюх, грядущий провал. Твердо решил отказаться от роли.
– Понятно. Дружба с бывшим уголовником племянника министра пропаганды. Что-то слишком далекое, и привязать это будет очень трудно, тем более что не зря существует закон о публичном неразглашении обстоятельств дел бывших осужденных, а в этом случае Олегов даже не осужден и вина его не доказана.
– По нашим данным, вы находитесь в удовлетворительном состоянии.
Послышался оглушительный грохот – взорвалась плавильная печь, – и в стороны, рассекая темноту, полетели капли раскаленного металла. Завороженная этой ужасающей красотой, Ксанча решила, что Урза непременно выиграет свою битву. Вдруг сверху обрушился огромный кусок дна Третьей Сферы, образовав на площади глубокую воронку. Если бывшая фирексийка не хотела погибнуть вместе со своим родным миром, она должна была поторопиться.
– Господин лейтенант, его высочество принц Виллан приглашает вас и вашу даму пройти в банкетный зал. В ближайшее время его величество Норн провозгласит принца Виллана достигшим совершеннолетия и поздравит его с вступлением в новую жизнь. Я провожу вас. – И стюард двинулся вперед, указывая дорогу.
Он сидел словно лишенный воздуха, вне пространства и времени. Никогда еще не встречал он человека, в своем превосходстве над которым он втайне не был, бы уверен. Его подавляло то, что этого человека, – все равно, разумный ли он или нет, – он не мог не считать выше себя.
– Может, Урза и легенда, но в любом случае эта легенда жива. После великого взрыва Камень силы и Камень слабости стали его глазами. Когда ты увидишь его, не смотри в них слишком долго.
Ксанча помотала головой.
– Цитирую. «Как и во всяком деле, человек проходит три стадии. Первая стадия – это когда человек учится и не уверен в своих силах, потому он совершает массу мелких ошибок. Вторая – это когда он уже приобрел опыт, многое умеет, многое знает и у него наряду с уверенностью возникает самоуверенность. В этот период он допускает немного ошибок, но цена их намного серьезнее. И третья стадия – когда человек начинает осознавать, что в том деле, которое, ему казалось, он хорошо изучил, есть еще много такого, о чем он даже не догадывался. Именно в этот период из него вырастает мастер. Но у вас нет времени на долгий рост мастерства и нет права на ошибку, поэтому только путем изучения других битв и разработкой собственных тактических приемов мы можем подготовиться к будущим сражениям. Нельзя выиграть битвы, не изучая теории, но также нельзя, не приобретя практики…» Это слова адмирала Де Кольца, обращенные к своим офицерам. Спустя несколько лет они подверглись нападению флота метрополии, имевшего трехкратный перевес в силах. Эта битва вошла в историю как наглядный пример тактического мастерства воспитанников Де Кольца. Проведя серию прекрасно проработанных операций, они разгромили флот метрополии, во главе которого стояли вовсе не глупые командиры. Непонятно почему, но впоследствии эта битва стала называться «Спартанской», изучением ее мы и займемся после практических занятий. Всех, кто не зарегистрировался в группе виртуальных тактических операций, прошу незамедлительно сделать это.
– Тот единственный камень, который мы нашли, – продолжал Урза, – был оружием, последней защитой транов, их жертвой потомкам. С помощью него они заперли дверь в Фирексию. А когда мы с тобой разбили камень, то снова открыли путь в Доминарию. Я никогда не спрашивал, что ты видел в тот день.
Ксанча улыбнулась. Если Мироходец позволил себе обыкновенные человеческие жесты и ничего не смог сказать об увиденном, то деревня не могла быть «обыкновенной». Но ее размышления прервал мужчина, внезапно появившийся из ворот ближайшего дома. Он спокойно приближался к гостям, радушно раскинув руки, и улыбался.
«Сотворение мира»
Вымытый, подстриженный, в новой одежде будущий Мишра показался Ксанче довольно привлекательным, по крайней мере он соответствовал ее представлениям о человеческой красоте. И хотя Рат пока еще не был похож ни на одного героя «Войн древних времен», в лице его читалось некое благородство, а походка становилась все более важной и гордой.
– Мы не можем выполнять такие работы, – возразил Вайн. – Для этого должен быть грамотный персонал, простого инструктажа может оказаться недостаточно.
– Пример с любым крупным чиновником. Формируя свою команду, он изначально стремится обеспечить в ней наличие большего количества знакомых ему лиц, которых знает и которым доверяет. Это эмоциональный фон. Но в то же время существуют люди, имеющие большой опыт работы в той или иной сфере и, следовательно, высокую квалификацию, наличие таких людей в команде является обязательным, таким образом логическая оценка является подавляющей. Хотя между чиновником и этими специалистами не существует доверительных отношений, чиновник, по соображениям логики, обязан включить их в свою команду.
– О чем?