ЗДЕШНИЕ ЛЮДИ

– Явг… – Но он не смог закончить.
– О, я не думаю, чтобы ко мне еще раз привязались, – с опозданием произнесла Иоганна. – Эти четверо, вероятно, были пьяны. Здешние люди в общем добродушны.
– Что за предложение, Урза? Ты хочешь бросить меня?
– Что за вид, святой отец? – не без иронии спросил я. – Почему вы сняли свою рясу? Аббат ничего не ответил.
– Но ты фирексийка. Как фирексийцы… попали сюда?
«Я спросила брата моего мужа, как ему удается управлять многочисленными племенами фалладжи, – писала Кайла в «Войнах древних времен». – Мишра ответил, что был их рабом, а не правителем. Затем засмеялся и добавил, что я тоже раба своего народа. Но его глаза оставались печальными, а на запястьях виднелись шрамы».
Только начало рассветать, на лес, где мы прятались, яа маленькое село, расположенное перед нами и уже просматривавшееся сквозь редкие деревья, обрушился шквал нашего артиллерийского огня. Мы прижались к стенкам траншеи. Вокруг тряслась земля, валились деревья, рядом со стуком падали комья глины, осколки. Запахло тротилом, каленым металлом, дымом…
Перед посадкой Кима в бот его инструктировал помощник капитана. Времени подготовиться у него не было, и он пытался все предусмотреть в самый последний момент. Когда он уже стал повторяться в третий раз, Ким оборвал инструктаж:
– А вот не надо, ты еще не Цезарь, хотя потенциал у тебя есть. Меня всегда учили, что наша жизнь в большей степени есть повторение истории. Хочешь знать, что будет завтра, загляни в прошлое. Это я к тому, чем закончилось у Цезаря.
– А разве Катор не был на яхте?
Мужчина снял с головы покрывало, пошарил рукой по земле, потом распрямился и пошел в мою сторону. Сделав несколько шагов, он остановился, поставил фонарь у ног и предметом, похожим на длинный ноя? стал быстро ковырять землю.
– Хорошо сказано. А не могли бы более подробно рассказать о себе. Судя по возрасту, вы недавно окончили училище, но ваше звание говорит, что есть опыт боевых действий.
В камеру пропустили Каспара Прекля. Молодой инженер глубоко запавшими, блестящими глазами неодобрительно взглянул на автопортрет Алонсо Кано. Он ценил умение Крюгера выразить и передать другим свое понимание и проникновение картиной, но считал, что его высокоодаренный друг стоит на ложном пути. Он, Каспар Прекль, находил, что задачи искусствоведения в наше время совершенно иные. Проникшись современными теориями, видящими в экономике основу всего исторического процесса, он был убежден, что первейшей задачей искусствоведения является изучение вопроса о роли искусства в социалистическом обществе. Он полагал, что марксизм, по вполне понятным соображениям, не мог внести ясность в этот вопрос, так как он должен был заниматься более важными делами. Значение искусствоведения в нынешние времена и состояло в том, что лишь теперь, впервые со времени его существования, ему суждено было, освободившись от сухого коллекционерства, ожить и, в содружестве с политическими науками, подготовить почву искусству в пролетарском государстве. Он, молодой, полный огня и действенной любви к искусству, старался направить на правильный путь Крюгера, к которому был искренне привязан.
На последовавших своих вахтах Ким воочию убедился в бедственном положении станции. Повсюду стояли остовы наполовину разобранных машин, которые даже не убирали из ангара, чтобы было откуда срочно брать запасные блоки, большинство механизмов не работало, поэтому часть ремонтных операций приходилось проводить вручную, а немалый вес некоторых заменяемых узлов, прямо сказать, не способствовал ускорению работ. Но все уже привыкли к такому и не особенно обращали внимание на царящую вокруг разруху. Через две недели Ким тоже полностью освоился в этой суматохе и на память знал, где можно добыть тот или иной блок, а в случае чего и какую очередную машину поставить под разборку.
Мой сосед оказался общительным, умным человеком. Самую простую историю он мог преподнести так, что все в палате заслушивались. Несколько дней назад его ранило в ноги. Одну ему ампутировали ниже колена, хотели ампутировать и другую, но он не соглашался. "Я должен вернуться к детям хотя бы на одной ноге", – говорил он.
Когда таким образом были отмечены все подразделения можно было составить полное представление о структуре и славных традициях флота, которому от роду было лет пять. Потом принц произнес краткую речь, в которой от имени правящей династии выразил благодарность персоналу за его нелегкий труд в становлении флота. По окончании речи почетный караул, непонятно каким образом двигаясь сразу во всех направлениях, выстроился, образуя коридор к выходу из ангара. Все действо длилось около пятидесяти минут, хотя казалось, что прошло не менее двух часов.
Керем был родом из Кедабека. Высокий, стройный, общительный парень, он носил в нагрудном кармане гимнастерки фотографию своей невесты, сделанную сельским фотолюбителем. Когда речь заходила о возвращении домой, о женитьбе, он воодушевлялся, начинал расхваливать свое село, свою суженую, и остановить его было невозможно. Однажды я в шутку-сказал ему: "Эй, Керем, поменьше хвались. Как только кончится война, поедем поглядим, что у тебя за село, что за невеста! Как будешь в глаза смотреть? Оно ведь и ястребу свое гнездо нравится" Он воспринял мои слова совершенно серьезно и ответил: "Нет, товарищ лейтенант, я расхваливаю свое село не потому, что оно мое село. Горы – это для меня жизнь. Их надо видеть, чтобы понять их красоту. Словами ее не передать. Клянусь, если после войны поедете со мной в Кедабек, отец с матерью на каждом шагу будут в вашу честь баранов резать. Вы о городе не думайте. Так, как у нас, нигде не сможете отдохнуть! Девушки в наших местах – кровь с молоком! Не то что городские, у которых лица цвета соломы…" Я продолжал подшучивать: мол, наших городских девушек не ругай, Керемг они услышат тебя – обидятся. Ведь кто может знать, что еще в жизни будет? А вдруг по дороге с фронта встретится тебе в Баку такая красавица, что ты совсем голову потеряешь? Но Керем с прежней серьезностью ответил: "Можете мне поверить, товарищ лейтенант, даже если девушки всего мира упадут к моим ногам, я не променяю на них свою Сарабейим". И прочитал стихи, подражая ашугу Керему:
– Ну уж нет. Будем наслаждаться моментом, пусть нам карету подают. Нечего свои ноги бить.
– Пожалуйста, пойди в Базерат и Морверн. Местный спор перерастет в войну. Именно так все начиналось у Иотии и фалладжи. Кто знает, может быть, там тоже есть братья…
Ким коротко кивнул и захватил с подноса спешащего мимо официанта фужер с напитком.
– Да, действительно, играйте между собой, а я лучше поищу сведения по техномирам, может, еще чего нарою.
Человек вздрогнул, обернулся и произнес, посмотрев ей прямо в глаза:
Заминка у «синих», но они уже знают, и время на тест не тратят, заправщик сразу метнулся за инструментом.
– Вот как? Хорошо, я ознакомлюсь с материалами.
– Пойдем.
Заседание началось с описания событий, случившихся на станции. Сначала надо было принять решение о правомерности применения директивы ВСЗ (высшей степени защиты) адмиралом Паводом. Полный отчет всех участников ее выполнения и запись событий, обработанная группой обеспечения операций, уже поступили ко всем присутствующим.
Доктор Гейер, вероятно, прав, считая, что ей лучше в эти дни не встречаться с Мартином. Но это дается ей нелегко. Хотелось бы погладить его по щеке, подергать за густые брови. Она и этот тщеславный, веселый, темпераментный, живой в восприятии искусства, щегольской в своей одежде человек – подходили друг к другу.
– Мы уже третий раз меняем зал. Я не могу принять больше, чем есть сейчас. Нам все-таки придется ограничить группу, иначе сильно пострадает процесс обучения.
Времени у нее было немного, и внимательно проанализировать тесты она не успевала.
– Это была ВАША ошибка! Ваша ошибка! – прокричал Мироходец, обращаясь к вождю Кроога.
Мир, где она очнулась, не походил ни на один, виденный ею раньше. Повсюду, сколько хватало глаз, высились пологие холмы, покрытые золотистой травой. Над горизонтом парили крупные пушистые облака, окрашенные лилово-розовыми закатными лучами. Но солнца видно не было, и Ксанча затруднилась определить, который час. Взглянув себе под ноги, фирексийка не обнаружила тени и очень удивилась. Ей стало совсем неуютно одной, и она обратилась к незнакомке:
А обозрение между тем тягуче, но гладко катилось дальше. Искренняя сердечность, с которой публика встретила шумного баварского льва, воодушевила людей на сцене. Они пустили в ход затаеннейшие резервы своего искусства, с величайшим трудом поддерживая настроение публики до последней перед антрактом картины, когда зазвучала легкая, дерзкая мелодия марша, впитавшая в себя всю прелесть боя быков – изысканное соединение изящной лозы и жажды убийства. Со сцены наслаждение этой мелодией перекинулось вниз, в ряды начинавшей уставать публики, прыснуло ей в кровь, перекинулось назад, на сцену. Артистка Клере Гольц сразу почувствовала прилив новых сил; ожила танцовщица Инсарова. Даже осветитель Бенно Лехнер, высоко наверху на своем мостике, грязный, в темных очках, защищавших глаза от прожекторов, погруженный в работу, требовавшую величайшего внимания и точности, – даже и он подпевал эту мелодию. То, что из зрительного зала казалось блеском и роскошью, отсюда, с его мостика, выглядело лишь как сложная конструкция из дерева, проволоки, картона. Голые девушки были покрыты неаппетитным слоем белил и пудры. Все это слащавое скакание для него, тут, наверху, было лишь тучей пыли, жира, пота, скверного запаха. Но и он сейчас наслаждался дерзкой, броской мелодией. Пока звучала эта мелодия, его мысли убегали далеко от его трудной, в сущности бесполезной работы. Он думал о революции, которая неизбежно должна разразиться и здесь, о том, как он прожекторами осветит городские площади, на которых многотысячные массы будут петь «Интернационал». Публика была захвачена картиной боя быков почти так же, как и шумовыми инструментами. Официальные композиторы под крики публики стояли на сцене, а вокруг них, держась за руки, девицы-тореадоры, с обнаженными грудями под короткими расшитыми курточками, двигались взад и вперед, волнообразно, тремя цепями. Занавес подымался, опускался десять, двадцать, тридцать раз. Оба композитора стояли среди девиц, толстые, вспотевшие, счастливые, лишь очень смутно помня о неприятном им третьем.
Он расхаживал по своему удобному, наполненному множеством вещей дому. Тут была мебель, какую делали сто лет назад, в так называемую эпоху «бидермайер». Множество всяких нелепого вида мелочей было расставлено по столам: безобразные рожи и маски, всевозможные украшения, зародыш в спирту, модели кораблей, череп крокодила, куклы из старинного театра марионеток, странные музыкальные инструменты, даже орудия пыток. По стенам сверху донизу были развешаны непритязательные картины, гравюры в старомодных черных и коричневых рамах. Даже уборная была украшена такими гравюрами и снабжена эоловой арфой, нежными звуками возвещавшей о входе и выходе посетителя. Много было развешано, расставлено вокруг и всевозможных мюнхенских «древностей»: затканные золотом головные уборы, какие мюнхенские женщины носили лет сто назад, модели зданий, особенно большая модель собора, того самого храма с незаконченными башнями, временно прикрытыми круглыми куполами, который считался как бы особой приметой города Мюнхена. Торжественно и нарядно выглядели только комнаты, в которых находились книги и картины.
– Ты же сам говорил, что упоминание о них запрещено.
– Он слишком большой и не поместится в переноску.
И тут, укрывшись за шкафом, старуха закричала:
– Черта с два! – взбесился Пфаундлер. – Это на вас похоже! Все время возитесь с «Касперлем в классовой борьбе». А где же «Выше некуда!»? Если до субботы вы не сдадите мне «Выше некуда!» – пусть к чертовой матери пропадают авансы, которые я вам выдал. И пусть обозрение напишет кто-нибудь другой!
– Как раз нет. Ушел он очень грамотно и незаметно. Такие созданы для определенного вида службы. Будем считать, что свой тест он уже прошел.
– Что случилось?
Ксанча покачала головой.
Она закрыла за собой дверь, оставив растерянного Ратипа в одиночестве.
Пришел г-н фон Дельмайер. Оба, еще под впечатлением его освобождения из-под ареста, держались менее деланно, чем обычно, по-мальчишески веселились. Затем решили приступить к снятию маски с Иоганны. Оказалось, что нет всех необходимых инструментов для применения нового способа. Иоганна не возражала против применения старого. Ей пришлось смазать лицо вазелином, лечь на кушетку. В нос ей вставили бумажные трубочки, попросили закрыть глаза. Быстро, опытными руками наложили на лицо холодную, сырую массу. Иоганна лежала под гипсом с неподвижным лицом, закрыв глаза и стиснув губы, какая-то оглушенная, подавленная. В голове, все время сменяясь, проносились самые разнообразные мысли. Лежишь так, словно в могиле, над тобой сырая землистая масса, от удушья спасают только две крохотные бумажные трубочки. Она слышала, как оба друга расхаживали по комнате, вполголоса разговаривали, смеялись. Она почувствовала себя в их власти. Наверно, они сейчас отпускают двусмысленные остроты. Но нет, сейчас ясно и вполне связно донеслась до нее их речь. Дельмайер рассказывал – и делалось это, должно быть, нарочно, чтобы поддразнить ее, – отвратительную и жуткую историю о том, как он однажды снимал маску с умершего актера. Гипсовый слепок никак не сходил с лица покойника, не сходил, хоть ты сдохни! Гипс буквально прирос, держался как приклеенный. Произошло это оттого, что Дельмайер захотел снять слепок и с шеи, с кадыка. Он тянул и тянул, но загибы у челюсти держались, как железо. Резким толчком ему все же в конце концов удалось сорвать маску. Но этим движением он вывернул нижнюю челюсть мертвеца. Вывалился язык. Из широко раскрытого зева послышался вздох. Г-ну фон Дельмайеру немало пришлось повидать за время войны и революции, но все же и ему стало немножко не по себе. Все произошло, впрочем, совершенно естественным путем: застоявшийся в дыхательном горле воздух вырвался сквозь голосовую щель.
– Ты действительно не веришь тому, что я тебе рассказала?
В зале раздался смех. Все восприняли слова Кима как шутку.
– Ну а кто тебя таким фортелям выучил? – кивнул он в сторону симуляторов.
Тец махнул рукой:
– А когда мы поговорим, Урза, мы послушаем Ксанчу.
– А ты хорошо знаешь, какую цель преследовали стороны при проведении этих переговоров?
– Ты снова видишь?
Времени в запасе не было. Контону предстояло преодолеть большой путь по окраинным мирам до системы, с которой можно было попасть в глубь Содружества, а потом еще долго пробираться до нужного места. Риск велик, но уж очень желательно было отдалить мир больших медицинских достижений от Содружества, не дать им объединиться, посеять между ними вражду. Горфон хорошо помнил, как им удалось поссорить один из миров с Содружеством. Сейчас этот мир входил в Корвиа в качестве рабочего. Крахты оказались очень искусны и владели огромными знаниями, которые можно было использовать. Это они предложили дьявольское оружие, позволяющее уничтожать оборонные станции с огромного расстояния. Правда, потом выяснилось, что получаемое преимущество при этом весьма сомнительно. Для получения сверхмощного импульса в направлении станции сжигалось несколько тысяч тонн дефицитнейшего лития, на такие ресурсы можно было построить несколько станций, кроме того, погибали и все атакующие корабли. Но в некоторых случаях это было оправданно. Еще одним подтверждением, что крахты – серьезный противник, оказалось применение оборонных станций. Когда все оценили их мощь, рухнула доктрина технического превосходства Корвиа над крахтами. Признав идею очень хорошей, пришлось взять ее на вооружение и создать свою систему оборонных станций. Из-за нехватки времени основные технические приемы пришлось позаимствовать, по этой причине станции противников были очень похожи – как внешне, так и внутренне.
Этот манифест он торжественно приколотил к стене в общем зале больницы. Он был написан на белой бумаге.
Все, они выполнили свой долг, хотя, конечно, были еще планы. Теперь им ничего не страшно, они готовы донести до всех свет прозрения, и пусть их приговорят к смерти, они пошли на это ради всего мира.
– Ну это легко вычислить. Когда они были в отпуске?
– Нет, не поэтому. А потому, что их сородичи крайне опасны и агрессивны. Из-за них мы потеряли несколько экспедиций и три команды спасателей. В тех джунглях, где они обитают, с ними невозможно справиться, это самый страшный кошмар. До последнего времени мы имели о них самую скудную информацию и только совсем недавно с помощью специальных зондов наконец сумели побольше узнать о них. Все попытки получить этих зверьков к себе не увенчались успехом, они в неволе не живут и погибают в течение десяти часов. Видимо, это как-то связано с их исключительными ментальными способностями. Так что собирайся, курсант, перемещаемся на нижний полигон, будем изучать твоих зверушек. А здесь объявляем карантин до прояснения всех обстоятельств.
– О чем?
Была полночь. Все спали, со всех концов довольно вместительной палаты доносился мужской храп. Лишь на кровати, где спал капитан, было тихо. Обычно, когда у него поднималась температура, он тяжело дышал, стонал, и я обрадовался тому, что капитан перестал наконец мучиться, спит спокойно. Наверное, температура у него спала, и бедняге стало немного легче.
– Ты же знаешь. Не люблю я этого. Жив, здоров, и все, о чем еще говорить?
2. Выбрать наиболее защищенное место и обустроить его.
– Господин лейтенант, в четвертом секторе большое скопление птиц, происходит что-то необычное.
– Фирексийцы? Я слышал о них. Что-то вроде оживших изобретений. Мерзкие животные, медлительные и глупые. Джарсиль писал о них после войны.
В душе она гордилась Каспаром. Только уж очень колючим стал Каспар в последнее время. У него было так много неприятностей. Теперь, когда все налаживается, она может уже говорить об этом. И она весело и многословно принялась рассказывать брату о бесконечных недоразумениях с квартирными хозяевами и особенно с некоей Бабеттой Финк. У нее был ребенок, – по ее уверениям, от Каспара, которого она преследовала наглыми требованиями. Он никак не мог справиться с этой дурой, только сочинил о ней великолепную балладу. В конце концов ей, Анни, пришлось привести это дело в порядок. Совсем недавно между ней и Каспаром произошло довольно крупное объяснение. Дело в том, что она, при всем своем уважении к нему, не могла не выразить некоторого насмешливого удивления по поводу того, что человек, не умеющий справиться со своими собственными делами, с такой уверенностью берется решать вопрос о том, что практически нужно для всех. Каспар в последнее время очень остро на все реагирует: произошел крепкий спор на тему о ее взглядах на жизнь. Но она не поддалась. Ее мнение было и осталось таким: если кто-нибудь утверждает, что существует научный коммунизм, то это такая же фантазия, как утверждение, что учение о непорочном зачатии или о непогрешимости папы является наукой. В такие вещи верят или не верят. Она вот просто-напросто не верит.
– Да, я согласен, хоть это решение и тревожит мой разум.
– Видите ли, наверняка у вас уже значительно больше информации о ней, чем я могу вам предоставить. Скорее всего, вас все это интересует совсем с другой стороны, например, не может ли это иметь привкуса политики со стороны Содружества?
– Переноска, здесь? – удивленно осмотрелся Мироходец.
– Можно я с тобой?
Урза все еще бредил прошлым, но теперь хотел пойти еще дальше. Он решил найти способ вернуться назад и принять участие в решающей битве транов с фирексийцами, узнать, в какой мир их вытеснили из Доминарии, и уничтожить его. В памяти Ксанчи всплыли слова Джикса о том, что Урза скоро встретится с транами.
– Согласно этому приказу, вы были направлены на корабль, приписанный к службе безопасности, и, следовательно, должны подписать документ, обязывающий вас принять на себя обязательства о сохранения режима секретности.
– Я ее сломаю.
– Не вижу ничего необычного.
Принц пригубил напиток и задумался, потом, видимо придя к определенному решению, снова обратился к Киму:
– Господин адмирал, принц Гран считается вторым лицом государства и просто так говорить не будет. Если он предлагает закончить маневры, это очень важно с политической точки зрения.
Я поблагодарил их и пошел к скверу Ильича, там сел в трамвай. Всего четыре трамвайных остановки от вокзала до моего дома, но этот путь показался мне путешествием длиной в год. Мысли одна мрачнее другой проносились в голове, и, как я ни старался гнать их прочь, ничего у меня не получалось. После того как я потерял на войне двух братьев, у меня, кроме мамы и сестры, никого не оставалось. Уж не случилось ли чего и с ними? Конечно, случилось! Будь все в порядке, они обязательно встретили бы меня…
– Возьми его. Если правда все, что ты сказал, мне незачем больше жить. Но если ты не хочешь убивать меня – просто возьми с собой.
Множество крохотных механизмов оказалось погребено под осколками глиняных скал. Некоторые очутились внутри ртутных шариков. Остальные беспорядочно кружились по полу. До полуночи Ксанча собирала их в маленькую коробочку, а затем отнесла ее в чулан, где Урза хранил свои материалы.
– У вас есть вопросы? – полувопросительно-полуутвердительно произнес он. Слабый голос дрожал, Ксанча едва разбирала слова. – Никто не приходит в Эквилор без вопросов.
Глаза Урзы сверкнули, и Ксанча почувствовала, как он читает ее мысли о кисте. Конечно, он не мог поверить в то, что тритон Орман-хузра ничего не знает о механизмах и изобретениях. Теперь она не сопротивлялась, и Мироходец, заглянув в ее сознание, увидел Храм Плоти и мечту Ксанчи о посвящении маслом. Из загадочных глаз потекли слезы, особенно сильно из левого, а затем Урза содрогнулся и слезы исчезли.
Когда Урза наконец вернулся, она чувствовала себя совершенно измотанной, потому что ни на минуту не сомкнула глаз: боялась проспать его появление. Собрав все свое мужество, она бросилась через шатер и вцепилась в рукав Мироходца.
– Как думаешь, куда нас притащили? – спросил у Кима Вайн. – Судя по времени, мы сейчас где-то далеко за пограничной системой.
– Правда заключается в том, что это не тот мир, который ты ищешь. Мне это было ясно с первого взгляда.
– Ты говорил, что знаешь, куда лететь! – в отчаянии воскликнула Ксанча.
– Сейчас тебя внесут в расписание, а пока осмотрись, хотя предупреждаю: особо смотреть здесь нечего. К летунам не суйся – они нас не очень на станции уважают. Техников у нас не хватает, так что нагрузка двойная, поэтому делать надо все быстро, на раздумывание времени нет, если что непонятно – спрашивай сразу. С запчастями все хорошо: их просто нет, снимаем с других машин.
Наконец он повел Каспара Прекля к больному. Губы молодого инженера пересохли, колени подгибались, он был донельзя взволнован предстоящей встречей.
Ведя бой, Ким сразу почувствовал улучшения в организации обороны. Одним из новшеств была активная оборона. Теперь он не мог действовать в спокойной обстановке, его десантным группам приходилось постоянно маневрировать и путать свои перемещения, тем не менее его новая доктрина с применением диверсионных групп принесла свои плоды. Посеяв панику и дезориентировав защитников станции, ему удалось провести основную группу в погреба и организовать подрыв боеприпасов.
Процессия, виденная им утром, произвела на него сильное впечатление. С полным знанием дела он, благодаря мюнхенским процессиям в праздник «тела господня» ставший страстным любителем и знатоком таких зрелищ, оценил все мельчайшие детали. Бесконечной вереницей двигались мимо него тяжелые разноцветные одеяния священнослужителей, святые, в переливчатом блеске варварских драгоценностей, на носилках, несомых руками скрытых от глаз мужчин, равномерно шагающих в глухом, возбуждающем ритме; шитые золотом мундиры офицеров и чиновников, хоругви, неиссякаемые сокровища собора. Торжественная пышность выведенных на улицу войск: люди, кони, орудия. Все это шествует по цветам, толстым слоем заливающим мостовую, под полотняным тентом, натянутым над улицей в защиту от палящих солнечных лучей, среди свисающих с балконов и окон ковров. Было на что поглядеть художнику Грейдереру.
– Каждый раз, когда ты обращаешься к черной мане, они подлетают ближе.
В те годы, после великой войны, юстиция на всем земном шаре больше чем когда-либо находилась под политическим влиянием.