ПОСЛЕ ТОГО, КАК ДЕТЕЙ

– Мы возвращаем на борт бота ваших товарищей, а потом приступаем к обсуждению.
Она порывисто встала, швырнула на стол газеты, взглянула на Эриха гневными серыми глазами. Ом остался сидеть и ответил весело, все с тем же наглым мальчишеским лукавым лицом, слегка обнажая в улыбке белые зубы:
– Да, – вздохнул я, – знаю… Бедная, погибла по глупой случайности. Ну, задержись она минут на пять – не попала" бы под бомбежку… Видно, уж судьба такая…
Но мама не хотела успокаиваться и с каждым разом расстраивалась все сильнее:
Ратип вздрогнул и опустил руку.
– В таком случае я буду вынужден обратиться к командованию с ходатайством об отстранении вас от участия в проводимой операции, и в вашем деле будут отображены подробности этого обстоятельства.
– Эти люди прикрывают свои низменные интересы высокими целями, к которым никогда не стремятся. Появление в их среде честных людей подобно шоку. Если это происходит, то недавние непримиримые враги мгновенно объединяются в войне против них, в ход идут самые подлые приемы и грязная клевета. Они замарают любого, дабы их черные дела не слишком сильно выделялись на общем фоне.
– Спасибо, – улыбнулась она, села, открыла портфель и стала переписывать что-то из книги в тетрадь.
– Тогда прошу учесть, что я как раз тот случай, когда не возбраняется проявлять свое влияние. Поэтому я бы хотел, чтобы меня направили проходить службу с чистой историей и куда подальше, например в восьмой сектор.
– Проблемы контролируемого локального свертывания пространства пока не поддаются решению. Согласно существующим теориям, никаких ограничений здесь нет и быть не должно, тем более что в некоторых случаях удалось зарегистрировать проявление эффекта сворачивания, но дальше дело не идет, нет хорошей математической модели, а без этого нащупать пути решения сложно.
– Два часа назад в комитете Объединенного штаба Тецу удалось провести новую организационную структуру учебных подразделений. В новой структуре не предусмотрены наши службы.
– Ким, ты совсем бросил учебу, я уже давно не вижу, чтобы ты занимался уроками.
– Свое мнение я могу отстаивать, безусловно, если это не помешает выполнению приказа, но могу сказать, что изменю его сразу, если к этому будут все основания.
После того, как детей отправили спать, беседа приняла другой оборот. Все подошли к высокому креслу, Ромом разбудил дремлющего старика.
– Бог мой. Теперь я понимаю, почему Содружеству приходится так тяжело. Это серьезный враг.
– Нет. У меня не было времени доставать еду. Кое-что произошло…
Прежде чем закрыть обтянутый кожей том «Войн древних времен», Ксанча дотронулась до хрупкого пергамента. Это была самая старая из ее копий эпоса Кайлы бин-Кроог. Переписчик, трудившийся над книгой почти двенадцать столетий назад, утверждал, что воспроизводит оригинал. У Ксанчи на этот счет возникали сомнения. Возможно, переписчик лгал сознательно, а может, просто был легковерен.
– Бой бою рознь. Сколько нас оттуда выскочило? На всю жизнь урок получили.
Нет, у Тюверлена не было никаких замечаний.
Она вспомнила бесчисленные разговоры на сексуальные темы, которые велись с ней и при ней. В те времена любили многословно и подробно обсуждать эти вопросы. Вспомнился ей совсем мимолетно и случай, пережитый много лет назад, в детстве, и лишь изредка жутко, мрачно и неясно всплывавший сквозь дымку памяти. Вспомнилась и одна фраза Тюверлена: пить без жажды, творить без вдохновения, спать с женщиной без сердечного влечения – вот наиболее распространенные пороки нынешнего десятилетия. Она так была поглощена своими мыслями, что растерянно подняла глаза, когда ее спросили, не желает ли она, чтобы ей сделали маникюр. Нет, она не желала. Кожа ее рук снова огрубела, ногти стали четырехугольными, – так ей нравилось.
– Даже не представляю. С твоим характером я бы вообще старался в глаза не смотреть.
– Так, может, все-таки останетесь у нас?
– Я могу вернуть тебя назад, – холодно проговорила Ксанча. – Представляю, какая долгая и приятная жизнь тебя ожидает.
– Но у тебя же есть все данные для этого, вот и в колледже рекомендуют больше математикой заниматься.
Аббат упал на землю рядом с чемоданом. И заплакал.
И Гартль тоже говорил: «Кленк должен убраться!» И Флаухер тоже говорил это, и многие другие.
Подойдя к чернобородому служителю, девушка почувствовала еле уловимый аромат фирексийского масла и попыталась заглянуть под капюшон, но увидела лишь крошки, застрявшие в черных волосах, и мясистый, в красных прожилках, нос.
Подняв одну руку, незнакомец обернулся. Когда я подошел ближе, он бросил чемодан и выхватил из кармана пистолет, но я опередил его – молниеносно носком сапога так ударил под колено, что он скорчился от боли и повалился на землю. В тот же момент я вывернул ему руку. Пальцы его ослабели, маленький браунинг упал на землю. Я осветил лицо незнакомца карманным фонариком и… поразился: передо мной лежал настоятель монастыря, преподобный аббат.
– Я хочу, чтобы ты заставил Урзу оторваться от своего стола и начать настоящую войну против Фирексии.
– Но это клятва раба, – прервал ее Рат, ставя ногу на балку. – Помни это. И будь осторожен.
Ратип испуганно смотрел на Ксанчу, деловито раскладывающую у его ног туго набитые холщовые мешочки с присоединенными к ним металлическими взрывателями.
Иоганна молчала.
– Погоди. А с чего бы это он мог взорваться? Орудия-то заглушены.
– А я именно так и думала! – Жаркие слезы готовы были политься из ее глаз.
Гости из «Братвурстглеккеля» тоже собрались домой. Некоторым из господ судей предстоял общий, довольно далекий путь до Богенгаузена, через Английский сад. Гартль, как они и надеялись, сам уплатил за угощение. Демонстрация министра во славу коллег, во славу независимости и блеска судебного звания возвышала их души, заставляя забыть о тяжелых временах. Они были совсем выбиты из колеи. Брели по темному парку в своих приличных, хотя и немного потертых костюмах. Они не думали о тех трудностях, с которыми их жены на следующий день будут добывать необходимые съестные припасы и хлопотать о поддержании домашнего бюджета. Не вспоминали они и о делах, назначенных к слушанию на следующее утро, не вспоминали об объектах этих дел, о тех двух тысячах трехстах пятидесяти восьми годах тюрьмы, к которым приговорили обвиняемых четверо из них. Но зато вспоминали о фуражках, лентах, о пиве, о фехтовании, о борделях, обо всей блаженной обстановке их юности и пели с подъемом и увлечением, какие только способны были выразить их стареющие голоса, латинскую песню: они будут веселы, пока молоды после радостной юности, после тоскливой старости всех их примет сырая земля. Подпевали и двое из них, протестанты, совсем забыв, что из экономии они давно уже записались в члены общества ревнителей кремации.
– Что еще?
– Хватит! Ты ведь не хочешь умирать! Подумай о Кенидьерне. – Ксанча потрясла ее за плечи, но никакой реакции не последовало. – Да никакое это не совершенство! – взорвалась фирексийка.
– Шратты, – сказал в одной из таких деревень пожилой крестьянин, – говорили, что накажут нас, если мы не будем строго соблюдать правила Священного Авохира. Потом пришли краснополосые и разгромили то, что уцелело после шраттов.
– Уже поздно, – обратился тот к Мироходцу, давая понять, что разговор окончен. – Время отправляться спать.
– Пойдем, дитя, я познакомлю тебя с нашей хозяйкой. – Урза взял Ксанчу за руку и повел в глубь чудесного сада.
– Первое – конечно, все будут оповещены. Второе – до достижения призывного возраста никто их не отправит на войну. Третье – они в будущем лишь технический персонал, хотя я и не исключаю возможности службы, а это хорошо оплачивается. И, наконец, еще раз прошу прощения, но все-таки согласитесь – у нас нет выбора.
– Оставаться нет смысла.
Кто-то шедший ему навстречу буркнул слова приветствия, остановился, заговорил с ним. Широкоплечий человек в серовато-зеленой куртке, – маленькие глазки под круглым лбом, – доктор Маттеи, писатель, которому изображение верхнебаварского быта доставило широкую известность. Он и Гессрейтер иногда ночи напролет просиживали вместе в «Тирольском погребке». Гессрейтер гостил у Маттеи в Тегернзее, Маттеи бывал у него и г-жи фон Радольной в Луитпольдсбрунне. Неуклюжий, ворчливый человек в зеленоватой куртке и небрежно изящный, в модном сером костюме, были на «ты», охотно встречались. Лоренц Маттеи возвращался из картинной галереи Новодного, где сегодня, впервые после удаления их из государственного музея, были публично выставлены картины, возбудившие против Крюгера вражду благомыслящих людей. В связи с объявлением о предстоящей выставке в ночь на сегодня кое-кто из «благомыслящих» выбил стекла в галерее Новодного. Лоренц Маттеи был в восторге от такого развлечения. Он спросил Гессрейтера, не собирается ли тот полюбоваться этой мазней. Отпустив несколько сочных острот по поводу картин и упомянув о том, что он собирается написать стихотворение, высмеивающее благоговейно любующихся ими снобов, он рассказал еще один сальный анекдот о художнике Андреасе Грейдерере, написавшем картину «Распятие», вызвавшую немало нареканий. Но глаза Гессрейтера не следили с обычным восхищением за движениями толстых губ писателя. Он прислушивался только краем уха, смеялся несколько принужденно, уклонился от ответа на вопрос о своей деятельности присяжного и вскоре распрощался. Маттеи задумчиво покачал ему вслед круглой головой.
– Я же говорил, – ухмыльнулся Дранон. – Все предусмотрено, бесполезно это все.
– Залп через две минуты. Предполагаемая эффективность – тридцать процентов.
– Ждала, – ответила Ксанча на чистом фирексийском. Она действительно ждала, что же случится дальше.
– Да, сыпок, да упокоит земля отца Окумы! У нас рухнула крыша. Соседка увидела, что мы остались на улице, отдала нам эту комнату.
Что скрывать, на фронте были у меня и такие дни, такие мгновения, когда я совершенно терял надежду вернуться домой и мог утешать себя только воспоминаниями о городе, где рос, учился, играл со сверстниками в мальчишечьи игры.
Часа через два к нему в комнату зашел человек:
Мужчина взял чемоданчик под мышку и торопливо зашагал в сторону монастырской калитки, выходящей к лесу. Больше медлить было нельзя. Если я сейчас не остановлю его, он скроется в лесу. А там поди ищи его!
Ее блеф сработал. Жрецу было нужно только имя. Он подробно объяснил ей путь, заканчивавшийся так глубоко в Четвертой Сфере, что там уже, наверное, начиналась Пятая. Храм сотрясали взрывы. Лестница, по которой пробиралась Ксанча, оказалась заваленной обломками стен.
– Почему?
– На сегодня все. Знакомься со станцией, походи везде, чтобы все дыры знал, куда нельзя, тебя все равно не пустят. После склянок давай в наш бар – он на шестой палубе, и подгребай ко мне, с остальными познакомлю.
Это случилось в начале ноября сорок пятого года. Как-то вечером, после занятий, я по обыкновению сидел и занимался в библиотеке. Понятно, отключившись от всего, ничего не видя и не слыша вокруг. И вдруг почувствовал какое-то неудобство, поднял голову и увидел, что рядом стоит красивая девушка с пышными черными волосами, спадающими на плечи. Глазами она искала свободное место. Я один занимал столик, рассчитанный на двоих. Естественно, увидев ее, убрал книги, тут же предложил ей место:
– По-вашему, значит, если прекратится инфляция, настанет конец и «истинным германцам»? – тихо и, как всегда, осторожно спросил фон Дитрам.
– Мне можно немного подумать?
И тут, укрывшись за шкафом, старуха закричала:
– Господин лейтенант, почему вы потребовали расследования факта избиения ваших сотрудников военной прокуратурой до выяснения обстоятельств дела?
– Иди, Ксанча. Мне надо подумать. В полнолуние я приду за тобой.
Ночью, правда, блеск потухал. Ночи начинались с того, что вечером, еще засветло, приходилось выносить свое платье за дверь камеры. Человек лежал тогда на койке в одной короткой рубахе, едва прикрывавшей стыд. Двенадцать часов длилась такая тюремная ночь. Проспать двенадцать часов было невозможно, если за день человек почти не был в движении. Время до полуночи было самым лучшим: тогда еще доносились звуки из местечка Одельсберг, людские голоса, лай собак, очень отдаленное хрипение граммофона или, может быть, радио, треск автомобиля. Затем оставался лишь шум, производимый надзирателем, – монотонная звуковая пьеса. Звуки расшифровывались, как загадка; вот надзиратель опускается на скамью, вот он раскуривает трубку, вот потягивается его собака. Сейчас собака уснет. Она натаскана на человека, хорошая собака, только немного стара. Ага, вот собака уже храпит. Сейчас совсем тихо. Зимой человек тоскует по лету, чтобы раньше рассветало, чтобы хоть, жужжа, ударилось о стекло насекомое. Летом человек тоскует по зиме, когда можно прислушиваться к гудению в трубах парового отопления.
В воскресные послеобеденные часы в «Тирольском погребке» собирались преимущественно политические деятели. Они сидели здесь в черных праздничных сюртуках, развязные и самоуверенные. Бавария была автономным государством, и быть баварским политиком – кое-чего да стоило!
– Значит, кормил соком семян белгалы, смешивая с кровью птиц? Мы как-то не догадались. А вот ты не заметил некоторые странности в их поведении, ну, например, они заранее догадываются о том, что ты хочешь сделать?
Ким, уже набравший воздуха для решительного возражения, так и застыл с раскрытым ртом и, не найдя изъянов в рассуждении Виллана, с шумом выдохнул и буркнул, что это шантаж, чем привел принца в неописуемый восторг.
Анна-Элизабет Гайдер, художница, нарисовавшая автопортрет, не использовала шума, поднятого вокруг ее картины. Она умерла, покончила с собой самым непривлекательным способом, и ничего от нее не осталось, кроме грязного судебного процесса и этой единственной картины. Ведь она была странной особой, эта художница, она уничтожала свои произведения. А вокруг единственной спасенной Мартином Крюгером картины создалась атмосфера отвратительного судебного процесса.
– Мы предпочитаем считать, что это вечный рассвет. – Женщина произносила слова, еле шевеля бескровными губами, не меняя выражения лица.
– Разве Атаманов встречается с Машей? – удивился я тогда.
Иоганна видела, что адвокат буквально принуждал себя к этому предложению, что оно причиняло ему страдание. Она задумалась. Да, чего же она желала всерьез? Вначале она хотела бороться. Так же, как, вероятно, адвокат хотел видеть беззаконие побежденным у поверженным наземь, так и она хотела видеть Мартина с блеском восставшим из тины и грязи. Хотела ли она сейчас просто того, чтобы Мартин как можно скорее был освобожден? Она старалась из глубины памяти вызвать его лицо, его походку, его руки. Но память противилась: прежний Мартин и серо-коричневый сливались воедино. В самом деле, она так давно не видела его, что даже не могла представить себе его лицо. Пораженная, она опустила глаза. Увидела свои руки. Вдруг устыдилась того, что они в Париже были такими холеными.
– Работать будешь с Алексеичем, он введет тебя в курс дела. На будущее запомни сразу: ты подчиняешься только мне. Никто, кроме вышестоящего надо мной начальства, не вправе тобой распоряжаться, но в любом случае я должен об этом знать. Все остальные для тебя – пустое место, и в первую очередь особый отдел. К тебе они начнут приставать сразу, угроз не бойся, в случае чего я им их длинные носы поотрываю. Если начнешь выполнять их поручения вышибу сразу. – И, повернувшись, крикнул: – Сергей Алексеевич! Принимай новобранца.
Даже с закрытыми глазами Ксанча чувствовала, как вокруг их тел пляшут потоки разноцветных лучей. Все ощущения растягивались до противоположных, и казалось, что мгновения стали вечностью. Оглушительная, пугающая тишина пробиралась в самую душу, ледяной холод сковал тело. В какой-то момент Ксанче показалось, что ее голова сейчас взорвется. В ужасе девушка рванулась в сторону и почувствовала, как ее броня превратилась в слой белой липкой пасты…
– Вы так считаете? Однако он резко выделяется из общей массы и этим привлекает внимание. – Адмирал подумал и добавил: – В общем, так, отправляем его на «Дулькан», от греха подальше. Если он такой специалист, то им он остро необходим, у них с персоналом просто беда. Вот там он пусть пока и проявляет свои таланты.
– Ну… как бы тебе сказать, чтобы не напугать… Мы пока не уверены, но если наши подозрения оправдаются, то придется назначить на этом полигоне карантин. Ты лучше расскажи, как они к тебе попали.
Мир был велик и завлекателен, везде находилось достаточно того, что требовало немедленного и пристального внимания. Наконец ребенок устал от огромного многообразия информации и, повернувшись, двинулся обратно.
– Мне нужно подумать.
– Ты подготовишь их к отправке, – приказал он.
– Я поговорю с Урзой.
Юноша посмотрел на Ксанчу тем же взглядом, каким смотрели на нее торговка и Гарв, и она почувствовала себя рыбаком, поймавшим рыбку больше своей лодки. Только время могло показать, сможет ли она воспользоваться уловом или улов утащит ее на дно.
– Да, конечно. Это действительно так. Вы, как всегда, правы, но тут возникли некоторые обстоятельства, в случае положительного решения которых компания могла бы полнее использовать свои мощности для выполнения заказа и принести дополнительную пользу Содружеству.
Ким стоял перед капитаном. Как только они прибыли на крейсер, их сразу разделили и провели короткий допрос, а потом его вытащили на мостик, где ему вменили в вину все его действия.
– У нас возникла проблема, дверь заблокирована.
«Нет! Хватит! Надо заканчивать такие соревнования. Еще несколько раз – и придется лечиться. Сердце трясется как поросячий хвост. В глазах круги. Сейчас не кровь, а чистый адреналин».
После того, как детей отправили спать, беседа приняла другой оборот. Все подошли к высокому креслу, Ромом разбудил дремлющего старика.
– Урза сказал тебе, что мы везем?
– Хорошо сказано. А не могли бы более подробно рассказать о себе. Судя по возрасту, вы недавно окончили училище, но ваше звание говорит, что есть опыт боевых действий.
Ответ явно не понравился советнику, но дополнительный вопрос вне протокола был бы расценен как явное нарушение всех норм приличия, и поэтому он, улыбнувшись, сделал шаг в сторону. Немного позже Виллан приблизился к Киму, незаметно дотронулся до руки и слегка сжал ее, как бы выражая признательность. Потом их посадили на открытые платформы, и они двинулись в резиденцию монарха на торжественный прием.
– Один молоденький паренек зверски избил двух здоровенных сотрудников особого отдела? И при этом ничего не известно, что они делали целых десять минут вдали от камер наблюдения в восьмом переходе.
Кто бы ни упрекал его в этом, вероятнее всего, он уже погиб от рук шраттов. «Все время» стало для Рата историей, наполненной утратами и болью.
Элегантные люди с короткими пиками, разукрашенными пестрыми лентами, выстраиваются перед быком. Поодиночке, шутливыми выкриками подзадоривают его. Бросаются навстречу, к пышущим жаром ноздрям, в последнюю минуту отскакивая, вонзая быку в тело свои разукрашенные пики так, что они остаются торчать в теле животного. Толпа сопровождает каждое движение в зависимости от его ловкости, то оглушительными рукоплесканиями, то бешеным возмущением. Бык, исколотый пестрыми пиками, залитый ручьями крови, мчится по арене, настигаемый то одним, то другим. Одного из преследователей он опрокидывает, ранит его, но легко.
– Ленивее танцевать вы не можете? – накинулся на нее Пфаундлер. – Вы сегодня работали как свинья!