ЗА ИЗУЧЕНИЕ МЕСТНЫХ УСЛОВИЙ

Я отвернул край одеяла, которым он был накрыт, и – ничего не понял: в гипсе лежала всего одна нога – левая. А где же правая, почесать которую меня попросили?
– А тебе не кажется, что он очень похож на… мой родной мир. – Ксанча избегала произносить слово «Фирексия».
– Соберите в чемодан все, что рассыпалось! – приказал я.
– Мы неверно интерпретировали свои требования?
– Не только, это одна из их способностей.
Особист поморщился и мельком взглянул на капитана:
Нет, адвокат ничего не имел против этого. Что же он Мог иметь против?
Что такое комфорт, что такое женщины, путешествия, деловые или политические победы, что такое успех – по сравнению с наслаждением, доставляемым творчеством? Каким жалким было все это по сравнению с вдесятеро более реальной, вдесятеро умноженной во времени и пространстве жизнью человека, творящего письмена, образы, сравнения!
Пока Ким разговаривал с принцем, вокруг них как бы образовалась пустота, даже его советник отодвинулся подальше: очевидно, решение государственных вопросов таким образом было здесь обыденной практикой. Принц окинул взглядом зал:
– Внимание, звено. – Это включился командир. – Замечена точка выхода противника. С учетом дальности засечки и нашего положения они в нашем пространстве уже около семи минут. Перейти к выполнению боевого задания до получения приказа.
– В Фирексии все по-другому. У нас нет семей, нет мужчин и женщин. Нет слов для их обозначения. И мне они были не нужны, пока я не встретила одного демона, который вторгся в мое сознание. После этого я осознала себя как «она».
Правую ногу Василенко отрезали две недели назад. Как он сам потом рассказал, его танк подбили в окрестностях города Нойштадта. Снаряд пробил башню. Трое из экипажа погибли. Командир чудом уцелел. Тяжело раненного в обе ноги, его с трудом вытащили из машины. Врачи приложили немало усилий, чтобы сохранить старшему лейтенанту ноги, но – не смогли, правую пришлось ампутировать.
В этот день я проспал до обеда. Если бы меня не разбудила медсестра, наверняка спал бы и спал еще.
– Почему? – поинтересовалась фирексийка.
Под конец, незадолго до наступления момента, когда ей нужно было уходить, Иоганна увидела, что ее тело очень волнует Мартина. Глаза его затуманились. Он пытался заговорить, не мог, часто задышал, схватил ее. Она не отступила, не пыталась высвободиться. Но она судорожно согнула свободную правую руку, пальцы, должна была сделать над собой большое усилие, чтобы не проявить чувства отвращения. Надзиратель сидел при этом, тупой и безучастный. Даже и тогда, когда она уже уходила, Мартин, казалось, еще не овладел собой. Он с трудом, заикаясь, бормотал какие-то пустяки.
Когда я открыл дверь и вошел в комнату, Панков замолчал. Перед старшиной, опустив головы, стояли связисты Сирадж Мамедов и Керем Фейзи оглы. Лица у обоих были красны, как кожура граната.
Великий Изобретатель был одинок. Кроме случайно спасенной фирексийки и призраков из прошлого, у него никого не осталось. Он рассказывал, что мироходцы нередко встречаются на просторах вселенной, но сам избегал общения с ними. Как, впрочем, и с живыми людьми. Ксанча понимала, что только одиночество может заставить Урзу вернуться к ней после разгрома Фирексии. И хотя она искренне жалела своего спасителя, всякий раз вздыхала с облегчением, когда, возвратившись, находила хижину пустой.
Подкрепившись хлебом и освободившись от тесного ремня на шее, Ратип быстро восстанавливал силы. Ему уже не понадобилась помощь Ксанчи, когда они зашагали прочь от городского фонтана. Но, гордый от природы, он тяготился ножными кандалами, привлекавшими внимание жителей Медрана. Вскоре стало ясно, что покинуть город без приключений будет сложно и сначала необходимо все хорошенько обдумать в каком-нибудь укромном месте, подальше от посторонних глаз. Поэтому, покинув площадь, они выбирали самые узенькие улочки и наконец нашли подходящий заброшенный двор.
– Конечно, не дадут. Но на то мы и техники по авиационным системам, чтобы ни у кого разрешения не спрашивать. Надо инструмент с собой захватить, мало ли чего.
"Мужчина? – Я пригляделся. – Кто бы это мог быть? Ведь, кроме старого настоятеля, мужчин здесь вроде бы нет?..".,
Как ни странно, Ксанча поняла все, что сказал мужчина. Такое случалось крайне редко в новых для нее мирах. Покопавшись в памяти, она определила, что незнакомец говорит на аргивском, на языке детства Урзы и ее фирексийских снов.
– Урза? – спросил Ратип.
Выслушав Кима, он сразу связался с королевской яхтой:
– Мы уже обсудили этот вопрос. Не получится.
На станции в рубке управления перевели дух: на сей раз бог был к ним милостив. По предварительной оценке, благодаря атаке прорвавшихся штурмовиков на транспорт, который отчаянно прикрывали заслоны, противнику не удалось до конца завершить работы и запустить свое устройство. Когда стало ясно, что основные силы станции, не ввязываясь в бой с прикрытием, прорываются к вражескому транспорту и работы завершить не удастся, противник ликвидировал поврежденный транспорт и, бросив силы прикрытия, не успевающие вернуться к транспорту, сбежал из системы. Крупные группы перехватчиков метались по системе, добивая остатки сил прикрытия противника, спасательные команды искали сбитых пилотов патрульных групп. Командующий отдал приказ, и в прыжок ушел второй курьер с сообщением об отмене тревоги. Это был первый успех: станция устояла, подтвердилась версия использования сверхмощного электромагнитного импульса для разрушения объектов и, главное, испытан метод активной обороны с помощью патрульных групп. Конечно, необходимо было внести значительное количество поправок в план обороны, но основные концепции были обкатаны.
– У меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять об этом. Проснувшись ночью, я сначала решил, что ты притворяешься, будто спишь, и ждешь, когда я попытаюсь бежать. Но если бы я побежал, точнее, пошел… – Рат позвенел цепью, – я должен был быть уверен, что ты не сможешь меня догнать.
Аббат упал на землю рядом с чемоданом. И заплакал.
– Почтальонша наша… Ну та… маленькая… красивая… – Али указал в сторону землянки связистов: – Там она! Только что видел сам…
– Господин старший лейтенант, вы действительно навещали рядового до нашей встречи?
Ведя бой, Ким сразу почувствовал улучшения в организации обороны. Одним из новшеств была активная оборона. Теперь он не мог действовать в спокойной обстановке, его десантным группам приходилось постоянно маневрировать и путать свои перемещения, тем не менее его новая доктрина с применением диверсионных групп принесла свои плоды. Посеяв панику и дезориентировав защитников станции, ему удалось провести основную группу в погреба и организовать подрыв боеприпасов.
Ким с тоской взглянул в сторону джунглей – даже издалека они выглядели весьма недружелюбно. До прибытия на место ему был выделен проводник, потом его оставят одного, и ему придется умудриться протянуть там около десяти дней. Как только стало известно о предстоящих событиях, курсанты кинулись штудировать все доступные материалы по местной флоре и фауне. То, что они там увидели, нисколько их не успокоило и даже, наоборот, вселило еще больший ужас. Только после того как командование училища организовало серию встреч с работниками полигонов, назревающий вал отказников был предотвращен. Ким тоже основательно засел за изучение местных условий – и тоже был не в восторге от предстоящих испытаний, но, как это всегда бывает в коллективе, не решился показать себя более обеспокоенным.
– Тебе сколько лет? Какие могут быть факты?
– Вы могли бы представиться, молодой человек! – резко произнес художник Ландгольцер, обращаясь к Каспару Преклю.
Господин Пфаундлер кричал что-то в трубу, мчался на сцену, спорил с режиссером, давал новые распоряжения, отменял их, возвращался в зрительный зал, за освещенный режиссерский пульт, бранился своим резким, грубым голосом, звуки которого были нелепо искажены мегафоном.
Рат ухмыльнулся:
Прошло двести лет. Как-то раз, возвращаясь из очередного путешествия, Ксанча еще издалека, с высоты, заметила движение у каменистого отвала пещеры. Сильное волнение охватило девушку, когда она разглядела землеройные машины, жрецов-исследователей и гремлинов, суетящихся у переноски. Прошлое вновь пролетело перед ее глазами, а тревога за сердце заполнила мысли.
– Но этот вопрос не находится в нашей компетенции, мы уже вряд ли сможем им помочь.
– Что ты делаешь, дитя мое? – вмешался Урза.
Только с Кленком она решила поговорить об этом. Но ей снова, когда она явилась в дом министра, было отказано в приеме. На этот раз она не пришла в ярость, приняла это молча. Хорошо, пусть судьба наносит ей удары, – чем сильнее, тем лучше. Она все принимала с одинаково легкой, покорной улыбкой, очень шедшей к ней. Она написала Кленку письмо, во всех подробностях рассказала ему о том, как юный орангутанг в зоологическом саду был задушен своей мамашей в порыве чрезмерной нежности. Она каждый день под вечер бывала в зоологическом саду и очень была привязана к жуткому, но очаровательному зверьку. Пять ребер у него оказались продавленными. В приписке, в конце письма, она сообщала, что доктор Бернайс констатировал у нее тяжелую форму костного туберкулеза.
Он не скрывал, что она ему нравится. Она Же, глядя на него, думала, что значит этот вот человек – действительно настоящий, без всяких там фокусов, бесспорный «руководитель промышленности». Он, должно быть, высокого мнения о Каспаре. Его следовало бы умаслить, – подумала она. Рейндль нравился ей, и в то же время она гордилась Каспаром Преклем.
– А разговаривали мы как раз о вас. Девушки только что изъявили желание познакомиться с вами, принц, и с вами, виконт, – продолжил Ким.
– Ну о чем вы, Зия-муаллим! Буду очень благодарен, если прочитаете и выскажете свое мнение.
Я получил телеграмму, которую сам же и посылал.
– Мой рапорт был направлен старшему следователю Кавинскому, но следствие поручили вам, – видимо, он еще не успел передать. Так что он рассказал?
Аламор удивленно посмотрел на принца:
– В основном имена и числа. Битвы, кто сражался, кто победил… – Ксанча скользила взглядом по строчкам на стене пещеры. Вдруг она задрожала, словно от холода, и тяжело задышала, в ужасе распахнув глаза.
Второе прошение было подано кочегаром Антоном Горнауэром. Этот кочегар работал на «Капуцинербрауэрей», одном из самых больших пивоваренных заводов, создавших мировую известность городу Мюнхену. В будни он работал восемь часов, в воскресенье – двенадцать. Он топил свой котел, следил за уровнем воды, за давлением пара, подбрасывал уголь. Стоял на своем посту. Восемь часов в будни, двенадцать часов в воскресенье. Дважды в день он поворачивал рычаг. Тогда горячий пар, температурой в сто тридцать градусов, направлялся в трубу, оттуда в люк, унося с собой по пути все, что могло засорить котел. Это был обычный способ очистки котла.
Ким снова задумался:
Ксанча устроилась у его ног.
Кима всегда восхищала та атмосфера торжественности, которую изображали в исторических фильмах, но сейчас он воочию убедился, что головидение, несмотря на все свои возможности, не может донести все нюансы торжества. А уж как сделать момент выхода монарха со своей многочисленной свитой наиболее зрелищным, организаторам было хорошо известно, они оттачивали свое мастерство на протяжении многих поколений. Здесь был важен малейший нюанс, четко расписаны роли, распределены места и заучены речи, какие великие режиссеры скрывались в недоступном для глаза месте, какие страсти, скрытые от зрителей, кипели вокруг. А может, все это вовсе и не так. Достаточно внимательно присмотреться к торжеству – и глаз начинает замечать детали.
– Что с вами? – с удивлением спросил чех: они как раз находились в разгаре обсуждения серьезнейших правовых вопросов; дело шло о больших ценностях. Но с адвокатом больше невозможно было разговаривать. На щеках его загорелись алые пятна, он попросил удивленного и возмущенного иностранца отложить разговор до следующего дня.
– А может быть… Помнишь, в прошлом месяце я забыла брелок и набирала код. Наверное, он тогда и запомнил.
– Если так, то ты обязан поверить мне, Рат, иначе Урза не поверит тебе. И тогда я не знаю, что он сделает с нами.
– Совершенно верно. Сто двадцать лет назад. Мир неограниченной монархии Каенн. Кстати, мир этот тогда был империей, и монарх именовался соответственно императором. Постоянные бунты, заговоры, неповиновение, в общем, полный букет прелестей, сопровождающих любую империю. К власти, после «внезапной» кончины очередного императора, приходит император Леонард. Одним из первых его действий становится роспуск основных надзорных инстанций, и в первую очередь, только вдумайтесь, тайной канцелярии. Потом был опубликован высочайший манифест, в котором император брал на себя определенные обязательства по продвижению реформ и, что очень важно, подробно разъяснил предполагаемые улучшения, которые они принесут. Первое время его правления было отмечено всплеском беспорядков и большим количеством организованных покушений на его жизнь, но, как оказалось впоследствии, решение он принял абсолютно верное. Беспорядками в обществе стали заниматься местные власти, что, как это ни странно, позволило разгрузить информационное давление на власть императора и несколько улучшило его имидж. Что касается покушений, то оказалось, что опасность представляют не внешние, а внутренние заговоры, во главе которых как раз и стояли высокопоставленные чиновники различных тайных учреждений. Проводя реформы, в некоторых случаях даже неудачные, и постепенно давая все больше свобод, императору удалось снизить напряженность в обществе и еще при своей жизни стать символом нации. Но основной движущей силой своих реформ он считал просветительскую деятельность, он никогда не замалчивал проблем и всегда требовал всесторонне обсуждать их в обществе. И еще в памяти народа он остался как самый справедливый, при его правлении ни один человек не был казнен за убеждения. Как обстоят дела в мире Каенн, вы знаете: это процветающий мир. А тайная канцелярия там на сегодняшний день существует, но функции ее совсем другие и направлены в основном не на внутренние проблемы, а на внешние миры.
– Вот мое сердце. Я нашла его в Храме Плоти среди остальных. Нас учили, что Всевышний присматривает за ними и записывает на них наши ошибки. Если ошибок слишком много… – Ксанча провела ладонью поперек шеи.
Теперь, когда Иоганна путешествовала за границей, самым близким Мартину посетителем был Каспар Прекль. Молодой инженер после своего увольнения стал еще менее покладистым. Новая перемена, происшедшая в Крюгере, возмущала его. Был момент, когда Крюгер готов был почувствовать почву под ногами, а теперь он вновь плавал по поверхности, легко и играючи эстетствуя, не используя своих способностей. Судьба забросила его в тюрьму, дав ясно понять, что ему суждено наконец-то добраться до самых глубин. Но он, чересчур ленивый, дав себе волю, пренебрег указанием судьбы. Он по-настоящему растолстел и стал, даже в Тюрьме, лосниться от жира. Каспар Прекль наседал на него. Разрушал то, что создавал Мартин Крюгер, пытался толкнуть его на путь таких проблем, которые он называл настоящими, доказывал ему, что он из лени избегает на них останавливаться. Мартин Крюгер, в своей самоуверенной, окрыленной удовлетворенности, сначала не подпускал его близко, но наконец человек искусства заговорил в нем. Он стал защищаться и сам нападать на Прекля, Начал сердиться.
– Должно быть, Мишра думал так же про джиксийцев, но все не так просто. Живые не могут доверять им, потому что Фирексия всегда считала живых людей ошибкой.
Каким образом он в темноте так ясно разглядел лицо обвиняемого, что теперь с уверенностью решается опознать его?
– И не совестно вам! Вы же взрослые люди! Что, вам и за это наряды объявлять? – стыдил кого-то старшина.
Капитан задумчиво посмотрел на своего помощника. В его предложении было рациональное зерно. Конечно, при этом они теряли грузовой бот, но и черт с ним, по крайней мере, этим он спасал людей из своего экипажа и приобретал большой авторитет, что когда-нибудь неминуемо пригодится.
– Вот, хватит! А то тут всякий может войти. Я скажу, чтобы меня побрили.
– В политике, Ким, иногда невозможно воспользоваться своим влиянием относительно родственников.
– Да-да. Конечно. Зачем спрашивать у медиков, они ни черта в этом не понимают, – ерничал капитан с довольной ухмылкой. – Ну да ладно. Пойдемте, уважаемый. Военнослужащему, причем, замечу, зверски избитому, надо пройти обследование, лечение у него будет, наверное, дней десять, так что в строй он станет не скоро.
– Это кто товарищи? Сначала ограбили, потом пытались избить, а сейчас еще меня обвиняют. Пусть сначала мою карточку отдадут.
Закатное солнце окрасило розовым темные вершины Керского хребта. Заметно похолодало, и девушка начала присматривать место для привала.
– Ты вечно повторяешь одно и то же, – резко оборвал он ее.
Наш полк на несколько дней отвели на отдых. По вечерам офицеры и служившие в полку девушки-связистки ходили на танцы, которые организовывались в расположившемся неподалеку медсанбате. Танцевать я научился еще в военном училище. Не хочу хвастать, но танцевал я неплохо. У нас служила телефонисткой красивая девушка с простым русским именем Маша. Она хорошо чувствовала музыку, в танце была как пушинка, водить ее было легко, и поэтому несколько вечеров я с удовольствием танцевал только с ней. Но продолжалось это недолго. Почему-то начальник штаба полка майор Атаманов вскоре запретил нам ходить на танцы. А однажды даже позволил себе отпустить по поводу танцев колкость. Произошло это на тактических занятиях. Я сидел в заднем ряду и записывал то, что говорил майор. Но вдруг у меня сломался карандаш. Я попросил у товарища ножик и стал затачивать поломанный стержень. Тут майор поднял меня и спросил:
Как-то раз они нашли мир, очень похожий на Доминарию, какой та была до катастрофы Войны Братьев. Урза называл его Моаг. Именно о таком Ксанча и мечтала. Плодородные земли, хороший климат и приветливые жители – все это буквально очаровало фирексийку, и она упросила своего спутника остаться здесь подольше. Девушка предложила Мироходцу выстроить замок на самом отдаленном острове в море, где он смог бы отдохнуть и собраться с мыслями, не боясь причинить неудобство кому бы то ни было.
– Олег, хватит мучить ребенка. Он действительно не понимает, как можно что-то забыть. У него в самом деле отличная память.
«Да. А парень-то действительно уникален, – подумал Павод. – Такой жизненный старт – и все кончилось в один момент. А впрочем, – рассуждал дальше адмирал, – может, еще рано его хоронить. По крайней мере, он просто так свою жизнь не отдаст, сообщение о взрыве реактора пока не поступило».
– Ладно, но на это надо много времени затратить, а, насколько я понял, у тебя его нет.
Многие из встречных кланялись ему, кое-кто с завистью, большинство – доброжелательно. Да, хорошо жилось этому Гессрейтеру! Владелец бойко работавшей фабрики «Южногерманская керамика Людвиг Гессрейтер и сын» и значительного состояния, перешедшего к нему по наследству, один из представителей уважаемого и очень богатого семейства, душа общества, хороший спортсмен, всегда любезный, прекрасно для своих сорока двух лет сохранившийся, он числился одним из пяти коренных мюнхенских бонвиванов. Нигде знакомые не бывали охотнее, чем в его доме на Зеештрассе и в Луитпольдсбрунне – поставленном на широкую ногу поместье его подруги.
Настроение Виллана сразу улучшилось.
Следователь открыла было рот, но густо покраснела и, буркнув, что она передаст ему стенограммы позже, быстро пошла прочь.
– Нет, почему, принц тоже подойдет. У вас нет знакомого принца?
На верхней палубе обосновалась в основном молодежь, веселье и верно было в разгаре. Что больше всего нравилось Киму в столице, это умение молодежи хорошо веселиться. Бесконечные искрометные интермедии, незлобивые подначки, демонстрации модного макияжа, одежды. Среди этого веселящегося людского моря расхаживали ряженые, создавая атмосферу непрерывного праздника. Ким даже не заметил, как настало время спускаться на внутреннюю палубу приветствовать виновника торжества.
– Ладно, не ерничайте. Вы мне позволите присутствовать на тестировании?
Урза слышал все эти проклятия. Исчезнув почти на пять лет, Лорд Протектор вернулся и целый год скитался по землям разоренного Терисиара, встречая уцелевших жителей Иотии и Аргива, в лохмотьях, изголодавшихся и изможденных. Но никто не узнал его. Даже в дни славы у него было мало близких людей. Он был изобретателем, да таким, каких мир не видел со времен транов, и всегда стремился заниматься только своей наукой, но потерял все из-за того монстра, в которого превратился его брат.
Такое случалось и раньше. Просто падаешь в бездну и летишь, летишь в бесконечность, убаюканная белым сиянием, не чувствуя своего тела. Затем открываешь глаза, а вокруг все другое: незнакомое небо, чужой воздух, неизвестный мир.
– До Урзы нам добираться дня четыре. У тебя нет выбора, ведь бегать ты не можешь.
– Мам, не придирайся. Лучше вон Сашку с Ольгой воспитывай. Им твоего внимания точно не хватает.
– Можно поесть?
– Мне удалось прикрепить пауков к алтарю храма. – Ксанча потупилась и разглядывала свои руки. – Там были тритоны, переодетые шраттами. А настоящих шраттов я нашла в подземном склепе святилища. Они все мертвы, Рат… Но я не добралась до казарм краснополосых… – Самое время было рассказать о Джиксе, но что-то вновь остановило ее.
Контора, рассчитанная на большое число людей, обычно наполненная суетой служащих и треском пишущих машинок, сегодня, в воскресной тишине, казалась печальной и безжизненной. В воздухе держался запах бумаг, дыма, остывших сигар. Беспощадный свет солнца освещал каждую пылинку в этом голом помещении, яркой полосой ложился на неубранный, засыпанный пеплом письменный стол. Адвокат, кряхтя, достал объемистую рукопись, закурил сигару. Он выглядел старым, его тонкая бледно-розовая кожа при этом ярком свете казалась помятой. И он писал, изображал, сопоставлял цифры и даты, документально подтверждал многообразную историю беззаконий в Баварии в исследуемый им отрезок времени. Он писал, курил; сигара потухла, – он все писал. Сухо, деловито, усердно, безнадежно.
– А что мы теряем? Если посмотреть правде в глаза, они лучше нас по командному мастерству и опыту, мы не сможем победить их, играя в классическом стиле.
– Ты же говорил, что помнишь карты.