ПОНИМАЛА ЕГО

Фирексийка, в чьей жизни были лишь оскорбления, угрозы и невыполненные обещания, понимала его стремление к мести. Но в голосе Урзы слышалась какая-то неизбывная, страшная, темная тоска, которая пугала Ксанчу больше, чем глаза Джикса. Дневные разговоры о кошмарах Мироходца ничего не меняли и не объясняли. При одном упоминании имени Мишры он впадал в холодную ярость и мог не разговаривать с ней месяцами. В такие периоды Ксанча начинала мечтать о том времени, когда он приступит наконец к осуществлению своего плана мести, и тогда, возможно, кошмары оставят его, а она сможет спать спокойно.
– Ты встретила фирексийского демона под храмом Авохира и не рассказала об этом Урзе?!
– Вы теперь здесь живете?
Капитан пристально посмотрел на него:
– А когда спустится Урза?
– Простите, не предполагаю.
– Можете идти.
Я прошел с Керемом в свою комнату.
Виллан расплылся в улыбке:
– Нет, – ответил Пфаундлер. – Мы, к сожалению, вынуждены здесь в двенадцать кончать. Но она будет рядом, в «Послеполуночном клубе».
Кист оказался на ощупь холодным и липким. Желудок Ксанчи запротестовал, и она чуть не выронила странный подарок.
– Как они его отделали! – с возмущением восклицает дама, опирающаяся на палку. – Такой хороший костюм!
Это оказалось хуже, чем путешествие с Урзой. Кист бунтовал в ее желудке так, что казалось, разорвет ее раньше, чем она окажется в Фирексии. С переноской было что-то не в порядке. Ксанчу швыряло из стороны в сторону, черный блестящий диск сомкнулся вокруг ее тела, образовав бесконечную темную трубу, по которой ее несло неизвестно куда. Наконец Ксанча выскользнула из межмирия, и черный диск за ее спиной сжался, превратившись в блестящую лужицу.
– Мы возвращаем на борт бота ваших товарищей, а потом приступаем к обсуждению.
– Хорошо, Ким. Но не выходи на улицу без нас просто потому, что этого делать нельзя.
– Вы говорите мне это уже третий раз, у меня прекрасная память. Давайте так: если у вас есть что сказать действительно необходимое, то вы говорите, если нет, то не надо меня нагружать, иначе я действительно что-нибудь напутаю, и вам станет очень стыдно за меня, а самое главное – все решат, что это ваша вина, а я не хочу никого подводить.
Поскольку Урза задерживался у старейшин, в доме начали шутить, что Кеодоз нашел родственную душу и достойного собеседника. Ксанчу подобные шутки расстраивали, потому что она вовсе не желала провести остаток дней в этом старом мире. Услышав от детей, играющих на крыше, что у подножия гор показалась высокая фигура Урзы, девушка выбежала ему навстречу, надеясь поговорить с ним без свидетелей.
Увидев Рата, он замер, а его волшебные глаза начали светиться все сильнее, словно два фонаря, в которых подкручивали фитили. Только сейчас Ксанча подумала о том, что Урза запросто может убить любого незнакомца, появившегося у его дверей.
– Они выполняли мое поручение.
– Хорошо. Готовься к следующему этапу и помни: нам нужна действительно неуязвимая станция, насколько много ты найдешь дыр в ее обороне, настолько меньше их найдет враг.
Следующий взрыв прогремел у самой переноски, и только броня спасла девушку от неминуемой гибели. Слегка контуженная, она помотала головой, пытаясь избавиться от звона в ушах, как вдруг прямо перед ней возникла фигура фирексийского жреца. По обилию металлических пластин и трубок Ксанча определила, что пришелец был не кем иным, как жрецом-исследователем. Значит, вскоре из переноски должны были появиться тритоны или гремлины. Поначалу, пока девушка не шевелилась, фирексиец не обращал на нее никакого внимания. Вытянув вверх металлическую конечность, он на лету схватил птицу и, раздавив ее мощными пальцами, поднес к прорезям в треугольной голове. По металлу руки струилась кровь, Ксанча задохнулась от подступившей к горлу тошноты. Жрец отбросил в сторону то, что осталось от птицы, и всем телом развернулся к тритону.
Он думал о том, что это неслыханная подлость. Она, эта дрянь, была причиной его болезни, а теперь, поправившись, он ничего не сможет получить от нее. Он не верил ни одному ее слову, но он знал: все кончено. Он подумал: ладно, тем лучше. У него останется больше времени чтобы довести до конца планы, направленные против некоторых людей. Неужели ему нужна именно эта баба? Ведь он давно уже собирался разок взглянуть на сына, на Симона, на парнишку, поглядеть, что из него вышло.
Урза очнулся, схватил ее за руки, и у нее потемнело в глазах.
Он не хочет этого, – писал Мартин Крюгер. – Рыцарские жесты, как ей известно, ему чужды. Но он не желает, чтобы именно сейчас, когда он явно и надолго попал в тяжелую полосу, другой связывал с ним свою судьбу. Он просит ее предоставить его самому себе и баварской юстиции. Он возвращает ей свободу.
– Давай подождем, – вздохнула женщина.
Стряхнув салфетку и возвращаясь к табурету, старуха снова показала мне глазами на больного, но я по-прежнему ничего не понимал: оставить ли его в покое просит таким образом или хочет обратить на что-то мое внимание? В недоумении я смотрел то на нее, то на ее больного сына. Тот, повернувшись на бок, смежив веки, казалось, дремал.
Фашистские войска, которые теперь отовсюду были стянуты в Германию, уже слабели, в последнее время их бомбардировщики все реже появлялись над нами, поэтому мы даже не прятали наши пушки и машины под деревьями, не маскировали их. Этот «юнкере» оказался для нас полной неожиданностью, пришлось поплатиться несколькими минутами страха.
– Домой.
Ксанче не удавалось поймать взгляд Ратипа. Когда они с Мироходцем бывали одни, она считала подобные обвинения признаками сумасшествия, но теперь он говорил о ней в присутствии Рата, и эта обида больно ранила девушку. Все столетия, проведенные вместе, все пережитые опасности не могли преодолеть его недоверия и презрения.
– Вы переоцениваете мои способности, уважаемый Зия-муаллим, я об этом и не помышлял. Хоть и считается сейчас престижным получить ученую степень диссертации пишут даже те, кто не имеет к тому никаких данных, – меня в науку не тянет. Поверьте, быть рядовым, но знающим свое дело инженером гораздо почетнее, чем бездарным кандидатом наук.
Павод откинулся в кресле и махнул рукой, приглашая сесть. Ким впервые находился в кабинете высшего руководства и испытывал некоторую робость. Он хотел было нырнуть за спину капитана, но тот, предугадав намерения, подтолкнул его под локоть на место напротив него.
Он не пошел в переполненный публикой зал, а остался за кулисами. Там царило нервное возбуждение, он всем мешал. Наконец акробат Бианкини I пригласил его зайти к нему в уборную. Тюверлен долго просидел в этой уборной, в обществе Бианкини I и музыкального имитатора Боба Ричардса, в приятном покое и мирной беседе забыв о том, что в нескольких метрах от него разыгрывалась на сцене глупая, искалеченная пьеса, к которой, в период ее созидания, было приковано его сердце.
Но и после этого старуха не успокоилась.
– Ждать.
Вдруг до ее слуха долетел тихий радостный смех. Это казалось так необычно для Фирексии. Ксанча обернулась, но за ее спиной никого не было. Смех доносился не из коридора, он шел из… ее души и из ее сердца, соединяясь где-то посередине и подсказывая отчаявшемуся тритону путь к спасению. Отшвырнув крюк, Ксанча поползла на коленях вперед, вытянула руки и стала перебирать горячие камни, вслушиваясь в звуки, идущие от них. Ее сердце лежало неподалеку. На нем виднелось не больше царапин, чем на остальных, но она уже точно знала, что принадлежит оно именно ей. Броня Урзы обволокла сердце, как только Ксанча взяла его в ладонь.
Они выкупались в тихом лесном озере, у самого подножия гор. Прекль был мальчишески оживлен, весел, кричал и шумел. Вечер прошел хорошо. На обратном пути она снова осторожно заговорила о Москве, спросила, каковы его планы. Он резко ответил, что уже говорил ей об этом. Ей совершенно непонятно, – заметила она, – почему они все так восстановлены против Рейндля. Если б Бени хоть немного постарался, ему, наверно, не пришлось бы уйти с «Баварских автомобильных заводов». Он, конечно, сам виноват.
Капитан аж хрюкнул от удовольствия:
Ксанча взяла тезку за руку. Потом, уже в Доминарии, Ксанча узнала, что само прикосновение было языком – тем, который Фирексия давно забыла. Тогда этот жест чрезвычайно смутил жреца-наставника.
– Ты здесь давно?
– Почему не разглядела, меня же направили в технические службы. Ведь никто не может сказать, что использование меня как историка будет более необходимо, чем служба во флоте, и именно в качестве технического персонала.
Ксанча еще не знала, чем грозит встреча с архангелами, но в любом случае в теперешнем состоянии броня Урзы вряд ли могла защитить ее. Обернувшись к Созинне, она хотела попрощаться, но вдруг обнаружила, что не может произнести ни слова. Черная масса словно застряла в горле, мешая говорить.
Пока Урза размышлял над этим, Тавнос спросил:
Оставшись одна, Ксанча спросила себя: действительно ли судьба ее сердца настолько важна, чтобы рисковать всем ради его спасения? И если правда, что сердца всех тритонов хранятся в одном месте, то как она найдет свое? Один шанс из тысячи, из миллиона? Но она решила воспользоваться этим шансом и решительно направилась к переноске. То, что устройство осталось неповрежденным, удивило Ксанчу. Девушка осторожно исследовала серебряную панель, в которой разместились семь черных силовых камней. Необходимо было найти механизм, отвечающий за перемещение и блокировку коридора между Фирексией и Доминарией, иначе сюда могут пробраться фирексийские воины, то есть надо забрать эту часть переноски с собой. Вспомнив, как обращались с устройством жрецы-исследователи, девушка утопила в панель два крайних кристалла и, еле успев прочитать заклинание для брони, понеслась в бездну.
– Внимание, звено. Еще раз повторяю: на противника не реагировать, в случае потери связи действовать самостоятельно. Приступить к выполнению плана.
Потом, подумав, послал вызов Волину – своему заместителю. «Ну что ж, надо принимать меры».
– Да, обречена. Поэтому ты переправишь этих людей в другие деревни, где они расскажут правду. К тому времени, когда вернутся краснополосые, деревня будет пуста.
– Вы пишете диссертацию? – поинтересовался я. Сосед усмехнулся. Между черными густыми бровями легла тонкая морщинка.
– Вот как? Значит, и виконт, и адмирал сильно преувеличивали вашу роль в спасении принца и флота.
– Я знаю, – спокойно ответила та. Как раз накануне она обнаружила следы двух фирексийских экспедиций, а эльфы рассказали ей о странных пришельцах с металлической кожей и маслом вместо крови. – Жрецы-исследователи. Их помнят здесь как демонов, принесших хаос и смерть. Приходили они дважды, и очень давно. Во второй раз даже забрали с собой нескольких животных. Но они вернутся.
– Что же он все-таки сделал? – видя, что путного объяснения от солдата не дождусь, спросил я у старшины.
– Я, я, зон! – поспешно и, как мне показалось, испуганно закивала старуха.
– Если ты идешь, то поторапливайся. Или ты надеешься, что надсмотрщик сохранил твое место?
Видов наконец влез в скафандр и прилег в подгоночное кресло. Где-то на боку почувствовалось неудобство, наверное, немного сбился противоперегрузочный корсет. Он еще поворочался, надеясь, что все встанет на место, но не получилось, а оставить как есть нельзя: когда начнутся перегрузки, сбившийся корсет просто сломает ребра. И он, вздохнув, начал обратную процедуру.
– Я всегда думал, что смерть обоих братьев стала благом для Терисиара, иначе война никогда бы не закончилась.
Что мне оставалось делать? Я начал царапать матрац.
– И что здесь написано?
На этом первое занятие закончилось.
В солнечном свете дракон казался мертвенно-черным. Ксанча подошла ближе. Корпус гигантского механизма был сделан из металла, но, даже коснувшись его рукой, девушка не смогла определить, из какого именно. Кое-где огромные металлические листы неплотно прилегали к каркасу машины, и сквозь щели можно было разглядеть переплетения труб и шлангов.
– Те, кто собирается обучаться по военным специальностям, будут получать денежное содержание как военнослужащие, кроме того, с момента приема на обучение начнется срок службы, что в будущем даст немало преимуществ. Кто боится или чувствует, что не в состоянии соответствовать требованиям воинской службы, должны прямо сейчас известить меня, с указанием причины отказа. Впоследствии им будут определены гражданские специальности.
Урза бросил янтарь ей в руку, и она тут же засунула его обратно за голенище ботинка.
Произнеся это, фирексийка тут же выругала себя за бестактность, но было уже поздно. К тому же природное любопытство не давало ей покоя. В большинстве миров, где ей довелось побывать, люди жили в соседстве с гномами, эльфами и другими расами. Любовь там если не была запрещена, то по крайней мере не приветствовалась. А в мире, где восход солнца мог разрушить гармонию, такое чувство вообще казалось невозможным.
С «зайчонком» он сразу же принялся напропалую флиртовать, и молодая особа тоже вся потянулась к нему. Он сидел, пока Грейдерер работал над своим наброском, совершенно просто, отнюдь не так, как перед фотографом, наивный, хитрый и в то же время полный достоинства. Он много рассказывал, ничего не скрывал. Не стесняясь, поведал, как во время войны устраивал своих сыновей на тепленькие места в тылу. Рассказывал и о своих бабах. У него, верно, была чертовски ловкая манера обходиться с ними. Он поведал также, что вряд ли долго теперь продержится в деревне. Времена, мол, теперь пошли такие, что для человека, осененного господней милостью, найдется и в Мюнхене чем поживиться.
Большой человек этот профессор, знаток истории искусства, знаменитый и высоко оплачиваемый, особенно по ту сторону океана. Приезжие, когда она называла им его имя, с любопытством и уважением поглядывали на него. Но кассирша Ценци хорошо помнила его искаженное лицо, когда однажды кто-то из прихвостней профессора донес ему, что Крюгер отозвался о нем как о «способном декораторе». Она прекрасно понимала, что факт покупки пропагандируемой этим Крюгером картины, да еще мюнхенцем, да еще за высокую цену, он принял за личное оскорбление. Ценци знала его лучше, чем знали его даже жена и дочь. Да, он действительно когда-то был революционером в своей манере письма. Но он застыл в этой манере, а мода на нее оказалась преходящей. Он постарел и, когда ему казалось, что никто не наблюдает за ним, – Ценци знала это, – по-стариковски горбился. Ценци хорошо угадывала его настроение, когда он бранился. Ведь это он, собственно, не на других нападал, а его кололо, злило, мучило собственное крушение. В таких случаях она особенно мягко, по-матерински обращалась с ним и успокаивала его до тех пор, пока, охрипший от злобных выкриков, он не принимался за остывшие сосиски.
– Мы, кажется, договорились, что ты подождешь в гостинице, пока я раскидываю гальку по городским улицам. Твоя задача – помочь мне найти логово шраттов в окрестных деревнях.
И Ким ушел в приподнятом настроении. Работу он знал, будущее было ясно, и пока все складывалось удачно.
Когда все покинули пещеру, Ксанча приступила к выполнению своего плана. Осмотрев уже выкопанных насекомых и сосчитав их, она выбралась из траншеи и окинула взглядом место раскопок. «Здесь могла бы поместиться целая армия».
– Ну и ну! – удивился я. – Что же там за ведьма такая? Пойдем поглядим. – И мы вместе направились к дому старухи.
– Я скажу, что эфуандцы должны прекратить убивать друг друга. Расскажу, что творят краснополосые.
– Где мы?
– Не верите, послушайте.
"Худо дело, – мелькнула мысль. – Свои бьют куда основательнее немцев. Того и гляди угодит снаряд в траншею, и тогда – прощай, мама!" Обидно было до слез. Еще бы, избежать вражеской пули для того, чтобы угодить под снаряд, может быть, своей же родной батареи! И снова пришлось помянуть недобрым словом начштаба.
– Один молоденький паренек зверски избил двух здоровенных сотрудников особого отдела? И при этом ничего не известно, что они делали целых десять минут вдали от камер наблюдения в восьмом переходе.
– В проницательности вам не откажешь, а вот в тактичности еще надо потренироваться. Не стоило говорить об этом, тем более царствующим особам. Могли бы сделать вид, что не догадываетесь, и этим немного потешить мое самолюбие по поводу блестяще проведенной подготовки к главным вопросам.
Она убила разбойника, который видел их в шаре. Лучник тоже теперь никому ничего не расскажет, равно как и воин в кожаных доспехах…
Проверив посты, я остановился возле монастыря, казавшегося таинственным в бледном лунном свете, и через забор стал разглядывать его. Вспомнил монашек, которые проводили свои дни в темных кельях, похожих на тюремные камеры, и стало жаль их. "И почему в таком юном возрасте отказались от всего мирского? Ведь жизнь так прекрасна! Особенно в молодости…"
Я поблагодарил их и пошел к скверу Ильича, там сел в трамвай. Всего четыре трамвайных остановки от вокзала до моего дома, но этот путь показался мне путешествием длиной в год. Мысли одна мрачнее другой проносились в голове, и, как я ни старался гнать их прочь, ничего у меня не получалось. После того как я потерял на войне двух братьев, у меня, кроме мамы и сестры, никого не оставалось. Уж не случилось ли чего и с ними? Конечно, случилось! Будь все в порядке, они обязательно встретили бы меня…
Капитан подошел к Киму и, взяв его за локоть, тихонько подтолкнул в сторону раздевалки.
– Ничего не понимаю, почему не можешь? Кто тебе мешает?
Иногда, встречая ее, я думал, как красива была бы эта девушка, надень она штатскую одежду, да еще чтоб одежда была ей по росту. И еще я думал, что будь я кинорежиссером и снимай фильм по трагедии "Ромео и Джульетта", на роль Джульетты обязательно пригласил бы Тоню. Мне казалось, что у этой очаровательной простой девушки и у шекспировской героини много общего.
Навстречу поднялся представительный майор:
Фирексийка приободрилась. По крайней мере тон собеседницы уже не был таким равнодушным.
Меня очень удивило то, что Сирадж дрался. Этот немолодой уже человек до войны был учителем. Солдаты уважали его за степенность, рассудительность, и, если возникала какая-то неясность, шли к Сираджу за советом. В батарее его называли и отцом, и дядей. Чтобы он поднял на кого-то руку – такое не умещалось в сознании.
– В нем нет ни загадки, ни чего-либо нужного Фирексии. Пусть он останется здесь.