СТАНЦИИ «МЮНХЕН

Напрасно не захватил он с собой нового издания «Философии права». Кленк любил на охоте почитать и интересовался вопросами философии права. Он хорошо разбирался в запутанных, проблемах гетерономии[12 - Гетерономия – в философии права: повиновение чужой воле, признание законов, диктуемых извне; автономия – независимость, законодательство, не определяемое внешними факторами. Теория органическая и договорная – два направления, господствовавшие до сих пор в буржуазной социологии. Согласно органической теории, отношения между людьми определяются естественным правом, которое установлено богом или от века присуще самой природа человека. Сторонники договорной теории отрицают божественное происхождение права и считают, что правовые нормы выработаны членами общества в процессе исторического развития и закреплены в общественном договоре.] и автономии, законности и нравственности, теории органической и договорной. Нередко, поражал парламент какой-нибудь ловко подобранной малоизвестной теоретической цитатой. Он, Кленк, может позволить себе роскошь заниматься проблемами. Это очень занятно. «И-де-о-логическая надстройка», – бормочет он, усмехаясь, смакуя каждый слог, и ускоряет ход машины. Теории теориями, а вот он, Кленк, – законодатель, от разъяснений которого, согласно известному изречению, целые библиотеки превращаются в макулатуру.
– Благодарю вас, рядовой. Вы отлично справились с выполнением приказа, – торжественно произнес Павод. – От лица командования объявляю вам благодарность. – Потом повернулся к стоящему рядом виконту Аламору: – Надеюсь, вы найдете время посетить нас сегодня вечером, будет торжественный обед по случаю счастливого окончания операции.
– Вам не следовало бы так долго глядеть на него, – сказал он наконец.
Ксанча подняла на Рата полные страха глаза и неожиданно для самой себя быстро заговорила, словно хотела избавиться от мучивших ее мыслей:
– Пойдем лучше разомнемся, и, по-моему, ты хотел заняться тренировкой памяти.
– Ким, мы же не совсем еще… Неужели кто-то сомневался в твоем ответе.
Андрей извинялся за вчерашнее, просил прощения, а в качестве компенсации предлагал прямо сейчас поехать на звездное шоу.
Ким удивленно взглянул на адмирала – его только что отстранили от работы. Но адмирал махнул ему рукой и, буркнув «Пойдем ко мне», повел к себе в кабинет.
Вернувшись в комнату, старик принес несколько смятых иностранных банкнот и немного немецких денег. Молодой человек серьезно и внимательно оглядел иностранные банкноты, аккуратно разгладил их, положил в карман. Адвокат, – заявил он, – вкладывает свои деньги в прекрасное предприятие. Пусть он только не думает, что оказывает какую-то любезность и приобретает право на благодарность. Он просто делает с ним дело. Риск, разумеется, известный есть, как и во всех делах сейчас. С этим он и ушел.
Ксанча поперхнулась чаем, представив, как она сообщит такую новость Мироходцу.
– А это удобно?
Поезд этот был выделен специально для военнослужащих. В нем ехали демобилизованные. Большинство солдат и офицеров в нашем вагоне только что выписались из госпиталя и, как и я, спешили в Баку. Все улыбались, все были веселы и счастливы.
– Господин старший лейтенант, вы действительно навещали рядового до нашей встречи?
Урза поднял взгляд.
Ким мысленно разрешил им приступить к еде, и зверьки с радостным визгом кинулись к плошке.
– Перестань, или я сброшу тебя вниз.
– Нет. Ты всегда сильно шумишь. Надо его закрыть.
Рат покачал головой:
– Я бывала в Медране. Ты говорил, что день летнего солнцестояния – самый большой религиозный праздник и все собираются в храмах, поэтому я прикрепила нескольких пауков к алтарю. Ничего подозрительного я там не заметила. Даже шраттов. Мне кажется, краснополосые давно уничтожили их, возможно, им помогли фирексийцы. Но в любом случае это уже история.
– Еще одну вещь я хочу показать вам.
«Что это? Смерть?» Как будто в подтверждение ее мыслей стены Храма потряс сильный взрыв и несколько камней разом потемнели. Сам того не зная, Урза гасил сердца в хранилище Храма Плоти. Ксанча подобрала потемневший камень. Крошечные царапины пересекали его поверхность: то ли следы ударов о другие сердца, то ли записи Всевышнего об ошибках хозяина.
Серра говорила тем тоном, каким разговаривал обычно Урза, – с легким презрением и явным превосходством – и это раздражало Ксанчу.
Когда было уже окончательно решено переехать на квартиру и вызвать тетку Аметсридер, Иоганна встретилась с Эрихом Борнгааком в кафе. Снова он вел себя без аффектации, благоразумно. Когда она заговорила о неожиданном интересе, проявленном парижской прессой к Мартину Крюгеру, он сказал, что это его очень радует. Очевидно, он поступил правильно, обратив внимание г-на Леклерка на работы Крюгера. Иоганна умолкла, пораженная, не знала, верить ли ему. Возможно ли, чтобы ветрогон имел влияние на знаменитого художественного критика? Он больше не возвращался к этой теме, ограничившись беглым, скупым замечанием.
– Ладно, пора заканчивать, иначе он нас здесь до ночи заставит сидеть. Видимо, что-то пытается нам доказать. – И Щеглов дал команду на прекращение тестов.
Только теперь до особиста дошел весь ужас его положения, ведь он сам требовал расследования силами военной прокуратуры, а потом, опять же по сведениям прокуратуры пытался оказать давление на теперь уже потерпевшего Томова. А его теперешний диалог с адмиралом фактически подтвердил показания рядового. Это катастрофа его карьеры, и ему очень повезет, если его просто переведут куда-нибудь на окраину. Он достал платок и вытер пот.
У г-на Гессрейтера в этот период было множество самых разнообразных проектов. Он вел Переговоры с французскими предпринимателями, с американскими денежными тузами. Он вспоминал Рейндля, надеялся «показать ему». Но в последнюю минуту вдруг отступал. «Южногерманская керамика Людвиг Гессрейтер и сын» была делом солидным, на котором твердо и непоколебимо покоилось благополучие коммерции советника Пауля Гессрейтера и его красивого дома на Зеештрассе. Не слишком крупные дела с заграницей, не требуя большого риска, давали достаточную наживу. Но стоит ему впутаться в эти новые Крупные предприятия – и умчит его могучий поток. Заманчиво было броситься в него: не в одной Баварии будет он тогда «у себя дома», а во всем мире. Но тогда конец благодушно-спокойному сну! Г-н Гессрейтер имел очень деловой вид, взвешивал, снова отступал перед окончательным решением, снова взвешивал. Пока единственным видимым результатом было то, что его бачки все укорачивались.
Поговорив еще о разных пустяках. Пятый евангелист спросил, как же решил г-н Прекль: хочет ли он ехать с ним в Россию или нет. Если г-н Прекль согласен, то и сам он поедет в Москву. Он с несколько ироническим дружелюбием заглянул Преклю в лицо. «Наглый провокатор», – подумал Прекль и резко ответил:
Пока Ксанча возилась у полки с посудой и доставала деревянные плошки, юноша попытался приподнять крышку, но она оказалась слишком горячей, и Рат стал дуть на обожженные пальцы.
Обозрение «Выше некуда!» между тем разворачивалось тягуче, но внешне блестяще и гладко. Картины «Натюрморт» и «Тутанхамон» прошли, не произведя особо сильного впечатления, и знатоки шептались уже о неудаче обозрения. Но публика была настроена добродушно, мирно выжидала. Стоило со сцены подать ей малейший повод, и она, забывая предшествующую скуку и пустоту, готова была шумно проявлять свое удовольствие. Картина «Голая правда» имела поэтому явный успех. Зрители встретили г-жу фон Радольную бурным восторгом: крупная, полная женщина была, несомненно, во вкусе этой толпы. Спокойная беззастенчивость, с которой она выставляла напоказ свою пышность, импонировала и нравилась публике.
– Нет, нет. Мы не просим делать что-либо противозаконное. В свете последних событий мы просто хотели бы ускорить проведение тендера на разработку месторождений в астероидном поясе системы 2ТМ4, где у нас находится основное производство.
– Извините, господин адмирал, но даже если бы ваша эскадра атаковала противника на высокой встречной скорости, что вряд ли позволит противник, шансы нанести ему ощутимый ущерб практически равны нулю.
– Ну, эта самая… как ее там зовут? Эта ваша русская танцовщица.
– Господин майор, если я сообщу вам имя курсанта, то вы обязаны будете это потом держать в секрете.
Я пригляделся: действительно, траншея. До утра можно было бы затаиться там.
Урза отправился в Фирексию один.
– Ну что же ты, давай подходи, мерзкая тварь!
Среди всех этих сомнений единственной точкой опоры для него была картина «Иосиф и его братья». Гнев этой картины и ее юмор, ее внутренняя стройность, широта ее охвата при спокойной простоте выполнения глубоко задели самые корни его существа. Нельзя было допустить, чтобы такая живопись была всего лишь полотном и красками. Известие о том, что творец этого произведения, находящегося сейчас где-то в восточной части России, сидит в психиатрической лечебнице в Нидертаннгаузене, было для него одновременно угрозой и надеждой. Он должен был увидеть этого человека. Видеть его было важно. Говорить с ним было важно. Всюду, куда ступала нога, был мелкий щебень.
Рат покачал головой:
Он прошел на сцену, разыскал уборную Инсаровой. Танцовщица, голая под накинутым кимоно, казалась нежной, порочной и такой хрупкой, что и ребенок мог бы дуновением свалить ее. Разгоряченная возбуждающей атмосферой премьеры, она своими слегка раскосыми глазами грустно и насмешливо смотрела на стоявшего перед ней великана, выжидая, что он скажет. В комнате стоял запах грима, духов и женского тела. Она сидела съежившись, маленькая и беспомощная. Он почти заполнил крохотную клетушку. Своим зычным голосом говорил он с пей с высоты своего огромного роста, глядел на нее своими карими властными глазами. Старался быть любезным. Говорил о том, какой нежной и хрупкой она казалась на сцене, чересчур прекрасная для этих варанов, умеющих ценить только грубое. Видя, что она продолжает молчать, он начал снова: как он рад, что теперь наконец у него будет оставаться время на то, что действительно дорого его сердцу. Не согласится ли она поехать вместе с ним в его имение Берхтольдсцелль? Они походят по горам, будут охотиться, кататься, грести. Ему кажется, что это будет очень приятно. Ей наверняка полезно пожить на свежем воздухе. Он говорил довольно долго.
– А вы на самом деле аббат? Или сутана – маскарадный костюм?
– Если сможете, вслух, пожалуйста, я думаю, капитану это тоже может быть интересно. Я имею в виду непосредственно показания Томова.
Пока она любовалась убранством дворца, к ней подлетел Кенидьерн.
– Как думаешь, куда нас притащили? – спросил у Кима Вайн. – Судя по времени, мы сейчас где-то далеко за пограничной системой.
Во дворе тоже никого не было. Я взглянул на двери нашей квартиры – и обомлел, трость выпала из руки, со стуком ударилась об асфальт… То, что я увидел, не могло не потрясти. Потолок в нашей старой квартире обвалился, двери и окна были без стекол. Теперь я уже не сомневался в том, что с мамой произошло несчастье.
– Академия создана для подготовки кадров высшего командного звена. Мы должны быть полностью уверены в командирских способностях слушателя, – кипятился один из членов комиссии. – В данном же случае нам предлагается некий молодой человек, пусть и действовавший удачно в нескольких случаях, но никак не проявивший командирских качеств. Если мы начнем снижать возрастной ценз для слушателей, к нам хлынет поток молодых людей, которые теоретически могут быть подготовлены лучше офицеров, уже проходящих службу в действующих войсках. Но на практике они будут совершенно бесполезны, и им придется также в будущем адаптироваться к реальности службы, а это чревато снижением авторитета академии.
– И что?
Светила луна. По небу двигались белые облака, похожие на плывущие по воде глыбы льда. Они порой закрывали луну, но все равно было довольно светло от ее лимонного света.
– А они сильно опасны?
– И все-таки, лейтенант, вас явно недооценили. Вы очень молоды и уже настолько умудрены в политике – что будет, когда у вас отрастут крылья?
Крупными буквами, наискось через последнюю отпечатанную на машинке страницу прошения, красным карандашом Кленк медленно начертил: «Отклонить…».
– Освободи его, – приказала хозяйка и, пока ее подручный возился с цепями, добавила: – Развлекайся, мальчик.
– Я не дитя, и не собираюсь выяснять отношения, – зло прошипела фирексийка.
Я наблюдал за его лицом. Оно менялось в зависимости от того, репродукцию какой картины он смотрел. Керем то улыбался как ребенок, который увидел во сне что-то хорошее, то его густые черные брови сходились, широкий лоб покрывался морщинками; то, сжав губы, он задумывался. Наконец, оторвав глаза от книги, он изумленно покачал головой.
Нормального сна у Кима не получилось. Он постоянно просыпался от каких-то кошмаров, но что это были за кошмары, почему-то припомнить не мог. Вдобавок снова разболелась голова и выступил холодный пот. Встал он весь разбитый и невыспавшийся. После того как не помогли лекарства, Ким решил провериться в медблоке – уж не заболел ли он.
Правую ногу Василенко отрезали две недели назад. Как он сам потом рассказал, его танк подбили в окрестностях города Нойштадта. Снаряд пробил башню. Трое из экипажа погибли. Командир чудом уцелел. Тяжело раненного в обе ноги, его с трудом вытащили из машины. Врачи приложили немало усилий, чтобы сохранить старшему лейтенанту ноги, но – не смогли, правую пришлось ампутировать.
– Внутри тебя? – переспросила Ксанча, недоверчиво взглянув на юношу.
– Тогда почему их объявили запретными?
– Вместо подготовки настоящих солдат вы воспитываете здесь изнеженных девиц. Как они будут служить дальше, если не могут элементарно позаботиться о себе? – кипятился представитель штаба.
Радостно вдохнул г-н Гессрейтер воздух станции «Мюнхен – Главный вокзал». Разве даже копоть и дым здесь не были приятнее на вкус, чем в любом другом месте на свете? Он сдал на хранение багаж, вышел на площадь. Весело и громко зазвучал тростью с набалдашником из слоновой кости по мостовой. Он был в пальто; другое, не уместившееся в чемодане, он перекинул на руку. Он не вызвал к поезду шофера и вообще не хотел, чтобы его кто-либо встречал. Ему казалось оригинальным приехать домой трамваем. Он сел в один из блестящих голубых вагонов. С наслаждением втягивал воздух Баварской возвышенности. Ему нравились круглоголовые люди, нравилось местное наречие, на котором говорил кондуктор. Он слегка толкнул сидевшего с ним рядом пассажира, лишь для того, чтобы иметь возможность сказать ему: «Гоп-ля, соседушка!»
– Мне, к сожалению, не придется остаться в Париже еще на две недели, как я раньше предполагал.
– Хорошо. Перекушу и подойду к ним.
Ким набрал воздуха и, закрыв глаза, начал говорить.
Женщина уселась на землю, бережно уложив на колено поврежденную руку. Казалось, она решила истечь кровью.
Ксанча помотала головой.
– Все верно, но тут есть еще один момент. Мы имеем информацию о неком свидетеле, показания которого вполне могут переквалифицировать дело Олегова, и тогда он уже не сможет попасть под амнистию, следовательно, сполна свое получит.
Урок, полученный в Легионе, не прошел даром. Злые языки утверждали, что не обошлось без предательства, но последующий анализ, проведенный комитетом, привел к выводу, что действия противной стороны по охране стратегической системы не противоречат здравому смыслу. Последовавший за выводами комиссии «звездопад» был замечен по всему Содружеству, многие авторитеты были низвергнуты в один момент.
Ким полез в кабину, и вокруг послышались возгласы пилотов: «Смотри, смотри, техник в симулятор полез, сейчас хохма будет!»
– Да, если бы мне было предназначено стать жрецом, – кивнула фирексийка и подумала о том времени, когда она с завистью смотрела на счастливцев, прошедших посвящение маслом. «Если бы и мне суждено было встать с ними в один строй, – спрашивала себя Ксанча, – была бы я счастлива?» Но этот вопрос не имел ответа. В Фирексии не существовало понятия счастья.
После включения имитационного режима на радарах появились сотни боевых машин, которые стали расходиться в разные стороны звеньями, и противник, понимая смысл уловки, ничего не смог сделать, кроме как растянуть свой заслон, стремясь охватить большее пространство. К моменту встречи дыры в заслоне были столь велики, что ни о какой возможности задержать атакующее звено уже не могло быть и речи. Понимая бесполезность своих действий, перехватчики заслона перешли на предельное торможение, надеясь снизить скорость и увеличить время контакта, но это уже был акт отчаяния. Яркие вспышки уничтожаемых имитаторов – и звено оказалось за спиной у заслона. Видов поежился – эффективность огня оказалась пугающей, количество сбитых имитаторов приближалось к сорока процентам, если бы не эта уловка, они вряд ли бы прорвались.
Как-то раз в один из вечеров отец пригласил к себе старого друга, бывшего военного летчика, уволенного из армии после тяжелого ранения. Они долго вспоминали годы юности и хохотали как ненормальные над своими выходками и розыгрышами тех времен. Потом как-то незаметно разговор перешел на армейскую службу, бывший летчик начал вспоминать проведенные в училище годы, и отец сказал ему, что у них в подвале есть симулятор и что это для того, чтобы Ким на себе ощутил всю сложность настоящей службы. Летчик заинтересовался увлечением Кима и подробно расспросил о возникших у него проблемах, а потом сказал:
Все дежурные слова сказаны, и можно просто поговорить Когда он отпускал капитана, сказал ему на прощанье:
Смутно, но с наслаждением вспоминал Людвиг Ратценбергер, как отец, когда Людвиг еще не умел ходить, с помощью тряпки вливал в его жадный ротик пиво. Брань и проклятия отца, наполнявшие комнату, казались мальчику образцом мужественности. А позднее – часы восторга, когда отец, – нарушая правила, так как Людвиг был еще слишком молод, – учил его управлять машиной! А блаженство сумасшедшей ночной езды на машинах, владельцы которых вовсе не были бы в восторге, если бы знали об этих экскурсиях! А какое огромное впечатление произвел на мальчика случай, когда отец, поссорившись из-за какого-то пустяка с одним автомобилистом, обругал его, а затем, в отместку за дерзкий ответ, проколол камеру стоявшей на улице машины врага. Людвиг и сейчас еще видел, как крался отец к машине и как он был счастлив после свершенной мести. И теперь, когда отца осыпали похвалами и посетители ресторанчика и газеты, когда слава венчала всю его предшествующую жизнь, сердце мальчика ширилось в груди от восторга. Но оппозиционная пресса и некоторые газеты других провинций Германии высказывали свои соображения о связи между памятью шофера Ратценбергера и взглядами на искусство официальных кругов Баварии. Ведь если бы шофер Ратценбергер не запомнил так хорошо лицо Крюгера, невозможно было бы уволить последнего со службы и убрать картины, которые он так упрямо хотел оставить в галерее.
Через несколько дней после беседы с доктором Бихлером Иоганне, проходившей мимо террасы небольшого кафе неподалеку от Оперы, поклонился какой-то молодой человек и, поднявшись, фамильярно и развязно подошел к ней. Костюм на нем был светлый, свободный. На бледном, наглом, легкомысленном лице резко выделялись очень красные губы. Он попросил Иоганну составить ему компанию. Она поколебалась мгновение, затем все же подсела к столику.
И вот теперь детеныши горгуни были неожиданно обнаружены за пределами ограниченной зоны, а это означало катастрофу, именно поэтому к Киму был проявлен такой интерес. Уникальность возникшей ситуации заключалась в том, что, несмотря на все усилия, исследовательской группе до сих пор не удавалось получить ни одного экземпляра для проведения полноценных исследовательских работ, а тут сразу две особи, да еще ручные, о чем можно еще мечтать?
– Совершенно согласен с вами, господин лейтенант. Господа, если есть другие мнения, прошу высказать, – обратился Тец к членам комиссии.
Они сидели друг подле друга, вели ленивую беседу, часто прерываемую молчанием. Предметом разговора был, конечно, процесс Крюгера. Да, – заметил г-н Гессрейтер, – достаточно неприятно участвовать в этом процессе в качестве присяжного, в известной мере – судьи. Однако в присутствии Катарины он счел нужным напустить на себя известный цинизм, практичность и самоуверенность. Ведь в конце концов он деловой человек. Легко могло случиться, что, откажись он от исполнения своей гражданской обязанности, нашлись бы влиятельные лица, которые стали бы выписывать керамику из других мест. Впрочем, нельзя отрицать, что вся эта история в целом очень интересна. Ну, хотя бы эти письма покойницы, которые были прочитаны сегодня, Правда, они достаточно неаппетитны. Просто непонятно, как мужчина может иметь дело с такой изломанной, сумасбродной женщиной. И все же это без сомнения представляло интерес. Почему, собственно, Катарина никогда не приходит на заседание суда? Там были г-жа Бальтазар, сестра барона Рейндля, артистка Клере Гольц.
– Зато правильно. – Ксанча поднялась и протянула Сестре руку.
– Чешете?
– Так куда же мы пойдем? – спросила Иоганна.
Мрачный, сутулясь еще больше обычного, вышел министр просвещения Флаухер, бок о бок с весело болтавшим Кленком, из облицованного фаянсовыми плитками помещения. Он так и знал: ему не дадут насладиться победой. Нечего было и думать противиться ясно выраженной воле агрария Бихлера, фактического правителя Баварии. Приходилось отойти в сторону, отказаться от триумфа. Оплевано было для него теперь все, весь процесс. Молча сидел он, склонившись над остатками редьки, оттолкнув ногой повизгивавшую таксу, с мрачной злобой прислушиваясь к все новым раскатам смеха, вызываемого веселыми шутками Кленка.
Ратип усмехнулся.
Иоганна, не сводя с защитника решительных серых глаз, попросила его продолжать завтракать и внимательно слушала его объяснения о ходе процесса. Лишь изредка вскидывая на нее свой острый, пронизывающий взгляд, ломая кусочки хлеба, собирая крошки, он объяснял ей, что показания шофера Ратценбергера делают исход процесса почти безнадежным. Оспаривать достоверность свидетеля имело бы, может быть, смысл перед другим судом. Этот состав суда не допустит выяснения вопроса о том, как создались эти показания.
– Нефть, – ответил Урза на вопрос, который Ксанча только собиралась задать. – Фирексийцы лоснятся от масла, а значит, горят.
Я надел сапоги и шагнул к шифоньеру, распахнул дверцу и – инстинктивно отпрянул в сторону, так как в тот же миг грохнул выстрел и мимо уха вжикнула пуля. Я выхватил пистолет, выпустил в открытую дверцу шифоньера три пули подряд. Из-за одежды, висевшей на вешалке, послышалась брань, потом медленно открылась другая дверца шифоньера, и из него на пол вывалился человек в форме гитлеровского офицера. Он снова закашлял, пальцы его судорожно зашарили по полу, словно ища, за что бы зацепиться.
– Ратип, – громко позвала Ксанча, сжав его холодную влажную ладонь. – Это случилось не с тобой! Не позволяй его тени завладеть твоей памятью. Джикс мертв.
– В живых нет, а вот чучело заспиртованное выставят на всеобщее обозрение, – вздохнул Ким. – Но просто так я не дамся, многие из них запомнят мои последние дни.