НА ЕЕ МЕСТО

Она промолчала. Тритоны не знали, что значит хотеть. Они брали то, что могли, что было доступно, а потом ждали, когда появится другая возможность. Не дождавшись ответа, Урза отвернулся от нее, фигура его начала бледнеть, превращаться в тень и вскоре совсем растворилась в воздухе. А через секунду в шатре погас свет.
«Да. А парень-то действительно уникален, – подумал Павод. – Такой жизненный старт – и все кончилось в один момент. А впрочем, – рассуждал дальше адмирал, – может, еще рано его хоронить. По крайней мере, он просто так свою жизнь не отдаст, сообщение о взрыве реактора пока не поступило».
– Что я должна делать? – Девушка взглянула на Урзу снизу вверх. В ее глазах стояли слезы.
– Подожди, не кипятись. Сядь. Если ты действительно ничего не видел и, надеюсь, ничего не говорил… – Федулов сделал небольшую паузу, чтобы Ким успел переварить эту новость, а потом продолжил: – Я прошу выслушать меня и подумать, а потом уже принимать решение. Как бы ты ни поступил, это будет твой выбор. А теперь слушай… – И майор подробно объяснил Киму возникшую ситуацию.
Девушка отпустила ворот его рубахи и прислонилась к дверному косяку. Вся злость ее куда-то испарилась, а на ее место вновь пришла смертельная усталость.
– Запах времени.
Вскоре после того как Ксанча отдала Урзе свое сердце, они покинули Царство Серры. Девушка понимала, что ее присутствие пагубно влияет не только на весь этот мир в целом, но, что расстраивало ее больше всего, и на выздоровление Созинны. Теперь она, пожалуй, приняла бы предложение Госпожи и перебралась бы в другой мир, но ни Мироходец, ни Серра больше не заговаривали об этом. Да и сам Урза так привык к своей спутнице, что не хотел с ней расставаться.
– Слушай, Ким, а это не слишком жестко? – спросил Марк.
– Не беспокойся. Там старуха хозяйка и ее сын.
– Анализ! – снова рявкнул адмирал, хотя прекрасно понимал, что слишком мало времени для анализа.
– Но жрецы не путешествуют по межмирию, – неуверенно начала Ксанча, – они используют переноски. Правда, я не знаю, как они определяют направление поисков. Возможно, силовые камни…
Приземлившись неподалеку, Ксанча спряталась за высокой скалой и дрожащими руками вытащила из-за пазухи кулон – подарок Мироходца. Пришло время выбора. Она смотрела на искрящийся кристалл и вспоминала печи Четвертой Сферы, арену, тесную камеру без окон, свой золотистый плащ и жреца, занесшего над ней для удара гибкую антенну механического насекомого… Пальцы Ксанчи побелели от напряжения, кристалл хрустнул и с тихим хлопком распался на мелкие осколки. Выбор был сделан. Тяжело дыша, бывшая фирексийка привалилась спиной к скале и стала ждать.
Урза очнулся, схватил ее за руки, и у нее потемнело в глазах.
Ей нравилась Фенси де Лукка, и она нравилась Фенси. Обе они, женщина с ястребиным носом и Иоганна, умели понять друг друга. Другие, знавшие о шумной обстановке, окружавшей де Лукка, о тяжком напряжении, необходимом, чтобы вновь и вновь взвинчивать жизненные силы для сохранения своего первенства, могли говорить, что она ушла вовремя, владея еще своим званием чемпионки, не дожив до неизбежного разочарования. Иоганна же знала, что Фенси де Лукка была разочарована еще в разгаре победы. Она вспомнила, как Фенси говорила ей о своем решении уйти. Говорила просто, без ломанья и громких фраз, так, мимоходом, словно речь шла о малозначащей поездке. Она тогда чувствовала горячую любовь к подруге, но ее решение было ей непонятно.
– А что, если я ошибаюсь? – спросила она у заходящего солнца. То же самое говорил Урза, когда она подталкивала его к действию.
Престиж в области искусства! Как будто он сам, Флаухер, не любил, например, музыки? Но было просто признаком дегенерации, снобизмом – ради этого самого «престижа» спускать каждому «чужаку» любую вызывающую выходку, любое свинство. Министр Флаухер, в порыве досады по рассеянности притянул к себе тарелку с остатками ужина своего соседа и бросил своей таксе кость. Даже и тогда, когда он занялся приготовлением своей редьки по всем правилам искусства, его не переставало терзать сомнение того, как бесконечно долго ему пришлось терпеть в музее вредителя Крюгера.
Девушка села на табурет и открыла рукопись наугад. На нее смотрела Кайла: смуглая и соблазнительная. У Ксанчи было четыре копии «Войн древних времен», и в каждой королева Иотии выглядела по-иному. В этой книге жена Урзы изображалась высокой, изящной и чувственной блондинкой. Ксанча не знала, какой из портретов больше соответствовал оригиналу. Подняв глаза, она попыталась представить лицо женщины, которая хорошо знала и, возможно, любила Урзу Изобретателя, когда тот еще был простым смертным.
– Как бы там ни было, в Медране ты испугалась фирексийцев, а не краснополосых. Возможно, ты говоришь правду, но не всю. И возможно, мы оба из плоти, но, видит Авохир, она у нас разная.
– Мне рассказали про один мир. – Голос Мироходца звучал в ее голове. – Эквилор.
Смерть нашего почтальона сильно подействовала на солдат. Они стояли рядом, сняв шапки, опустив головы. Все молчали, словно разговаривать было запрещено. И никто не обращал внимания на газеты и сумку с письмами, лежащие в грязи у ног погибшей. В другое время ребята бросились бы к Тоне, как мухи к сладкому, окружили бы ее плотным кольцом и забросали бы вопросами: "А мне есть?..", "Мне принесла?.." Появление почтальона на батарее всегда было радостным событием, и бойцы любили Тоню, нарочно заводили с ней разговор, стараясь задержать ее. Это нравилось и самой девушке. Но вот сейчас… Сейчас ни у кого не находилось слов…
Подумав об удаче, она вспомнила о своих первых днях в Храме Плоти и, что еще неприятнее, о Джиксе и его сине-зеленой искре. Ксанча тревожилась, что отметина демона, возможно, все еще скрывается в ее голове. Но Джикс сгинул в Седьмой Сфере Фирексии, и, даже если сине-зеленая искра осталась в ней, существо, породившее ее, давно отправилось в небытие.
– Вы уже были ознакомлены с ним, когда направлялись на «Капитель».
Выгружать контейнер выпало Вайну и Марку. Когда шлюз закрылся, Ким таиться не стал, он вскрыл пилотскую кабину и принялся быстро переводить бот на ручное управление, а самым первым делом заблокировал всю телеметрию и каналы управления. Еще один сюрприз Ким заготовил, отсоединив схему управления двигателем от основного блока навигации – теперь, вне зависимости от различных ситуаций двигатель мог быть запущен на полный режим, что превращало его в грозное оружие внутри любого корабля.
Малыш, сильно размахивая руками, шел по улице, ему все было интересно. Он только что впервые один вышел за ограду и теперь обследовал окрестности. Вот по тротуару движется робот-уборщик, он отмывает до зеркального блеска тротуарные плитки, которые и без того казались идеально чистыми. Но вот в пределах сенсоров робота показался какой-то мусор, и он прямиком направился в его сторону, перед ним он замер, определяя, насколько этот мусор может оказаться ценной вещью, а потом с помощью манипулятора отправил его в бункер мусоросборника и снова двинулся на прежнее место – продолжать прерванную работу.
Девушка отпустила ворот его рубахи и прислонилась к дверному косяку. Вся злость ее куда-то испарилась, а на ее место вновь пришла смертельная усталость.
Обозрение еще не кончилось. Собственно, странно было, что Иоганна так прямехонько, еще до конца спектакля, пришла за кулисы. Но он не спрашивал ее о причинах. Он даже сильнее стянул морщинами свое помятое лицо и полудосадливо-полушутливо сказал:
– А из-за чего они сцепились?
– С шестого квартала.
– Они не должны были сражаться друг с другом. У них был другой враг – фирексийцы.
– Пожалуйста, – с готовностью приподнялся я. И тут Василенко как-то смутился, застеснялся.
Ксанча соскочила с кровати и направилась к соседней двери. Убедившись, что Урзы нет в комнате, она объяснила:
– А если я не соглашусь?
– Не надо нас никуда вести, – сказала Ксанча, садясь на кровати.
Слепая и онемевшая, потерявшая всякую чувствительность из-за брони, Ксанча каким-то внутренним чутьем поняла, что ее подняли в воздух и куда-то понесли. Собравшись с духом, она разлепила опаленные веки, но увидела лишь яркий белый свет.
Тоси одернул мундир и, вздохнув, ответил:
План «Решето» – очень неприятный план: нужно на максимальной скорости проскочить сквозь заслон противника и оказаться у него за спиной, но в момент наибольшего сближения начинает работать визуальная аппаратура противника, точность выстрела возрастает многократно. Проход сквозь заслон изначально рассматривался как очень перспективный, но потери при этом могли достигать девяноста процентов, что было равносильно провалу, лишь значительно позже было найдено приемлемое решение проблемы и план стал основным.
– На эти лекции отводилось по шесть часов ежедневно.
В Индии вежливые судьи-империалисты, на основании спорных и чисто формальных юридических доводов, присуждали к многолетнему тюремному заключению вождей национального движения за написание различных статей и книг, в то же время почтительно раскланиваясь перед благородством и твердостью их убеждений.
– Благодарю вас, господин адмирал, за понимание наших проблем, мы сделаем все возможное и не допустим этого впредь. Еще должен сказать, что мы бы хотели пригласить вас и ваших подчиненных на торжество по случаю удачного окончания работ…
Вопрос: Сколько крыльев у стрекозы?
Ксанча почувствовала раздражение.
– Вот как? – Адмирал с интересом посмотрел на особиста. – В таком случае специфичность ваших методов уже, кажется, стала мне известна от следователя прокуратуры.
– Наконец-то, – обрадовался Виллан, – у меня уже бока болят от этого скафандра.
– Пока нет.
– Гасан, Гасан мой!..– говорила мама, осыпая меня поцелуями.
Если на этот раз он говорил правду, то у него были замечательное детство и любящие родители. Но этот уютный мир перевернулся вверх дном десять лет назад, когда в королевский город пришли шратты, проповедовавшие, что знания, полученные не из Священного Писания Авохира, не являются знаниями вовсе, а значит, нет нужды ни в библиотеках, ни в школах. Отец Рата был среди тех, кто обратился к Табарну с просьбой защитить школы от шайки фанатиков. И тогда сын Табарна, Катал, создал войско краснополосых. Но шратты отравили Катала, по крайней мере, так утверждали краснополосые, мстившие за его смерть. Город захлестнула волна пожаров, грабежей и насилия.
На станции Ким доложил о своем прибытии, получил пропуск и отправился в хозчасть, где ему сразу определили каюту и выдали форму. Условия по сравнению с учебной ротой были шикарными, каюта была на одного, с полным набором удобств, большим гардеробом и терминалом, которому Ким обрадовался больше всего. Немного освоившись в каюте, Ким засел за терминал – надо было изучить станцию и его дальнейшие обязанности, – а в предписанное время прибыл в учебный ангар.
– Потерпи, сержант, рано отступать. Посмотрим, что там за пугало.
– Значит, ты нашла его, – проскрежетал демон. – Он тебе нравится?
Вот появляется человек, останавливается перед ложей префекта, снимает треугольную шляпу. Тот, кому надлежит убить быка. Это еще не Монтилья II, но все же и он эспада с большим именем, дорого оплачиваемый. Он останавливает быка. В левой руке он держит красный платок, в правой – шпагу. Платком с очень близкого расстояния он манит быка – на цыпочках, сомкнув ноги, без напряжения, хладнокровно, только поворачиваясь туловищем в сторону, так что животное проскакивает мимо него. Снова назад. Словно марионетку на проволоке, направляет он разъяренное животное, при малейшем неверном движении подвергаясь смертельному риску. Каждый поворот сопровождается восторженным завыванием тринадцати тысяч, и так как повороты быстро следуют один за другим, туда, обратно, почти без перерыва, гигантский амфитеатр содрогается от ритмических волн восторга.
На озере в лодках распевали песни. Г-н Гессрейтер, раскаиваясь, что пустился в рассуждения, видима, не интересовавшие его подругу, переменил тему разговора. Он заметил, что вода явно стимулирует людей к эстетической деятельности. Он сам, сидя в ванне, часто испытывает непреодолимое желание петь.
Кулак девушки опустился. Может, она ошиблась относительно намерений Рата? Вытянув руку, Ксанча направила шар назад к деревне. Чем ближе они подлетали, тем яснее становилось, что Ратип прав. Северный ветер принес дым пожарищ и крики умирающих крестьян.
Но она не уходила. Она даже обратила к нему взор, повернувшись при этом всем лицом и слегка раскрыв рот; спросила через силу, слегка охрипшим голосом:
– Моя сторона?! Я не участвовал ни в чем из того, что случилось в тот день! Я ничего не знал! Мне лгали! Они знали, что я никогда не соглашусь на предательство. Я мог бы остановить их и предупредить брата!
Его лицо, при всей своей порочности, вдруг сделалось совсем мальчишеским. Он настойчиво стал приглашать ее навестить его. У него хорошенькая квартирка в Кламаре. В его распоряжении есть также и машина. У него в самом деле очень мило и даже небезынтересно.
Пока его величество желал Виллану успехов, Ким никак не мог отделаться от какого-то тревожного ощущения: что-то было не так. Ким подошел к офицеру:
Ксанча вздохнула.
И все поглядели в ту сторону, где сидел старый профессор. Депутат Винингер, слегка растроганный, кивнул головой. Депутат Амброс Грунер задумчивым жестом бросил собачонке министра колбасную кожуру.
Сегодня, в ясный июльский день, когда температура поднялась до тридцати трех градусов, а берлинский курс доллара до пятисот двадцати семи марок, она под вечер поехала с Каспаром Преклем на Зимзее купаться. Прекль ехал быстро, чтобы скоростью движения преодолеть жару. Он хмурился и почти не разговаривал со своей спутницей. Последние политические события начинали всерьез отравлять ему пребывание в родном городе. Имперский министр иностранных дел был убит националистами выстрелом в спину. Это убийство вызвало такое возмущение широких слоев населения, что руководители партий и групп, призывавших к устранению этого ненавистного им человека, на время присмирели и держали язык на привязи. Но многим, особенно в Баварии, убийство министра-еврея пришлось весьма по душе; они довольно недвусмысленно стали требовать «устранения» и других неугодных им лиц. Когда общегерманское правительство внесло в парламент законопроект об охране существующего государственного строя и руководящих деятелей республики, официальные представители Баварии отвечали уклончиво, со всяческими оговорками. То, как это было сделано, как саботировались демонстрации протеста против убийства и поддерживались демонстраций противоположного направления, гнусные письма, восхвалявшие совершенное убийство, – все это претило молодому инженеру. Он любил город Мюнхен, его реку, его горы, его воздух, его Музей техники и картинные галереи. Но он серьезно подумывал об отъезде в Россию.
Опустив мальчика на пол, она вытерла набежавшие слезы, два раза повторила «данке», "данке" и поклонилась.
В дверном проеме соседнего амбара появился старик. Покосившись на ее окровавленный меч, он поднял вилы и проговорил дрожащим, но решительным голосом:
– Ты же знаешь. Не люблю я этого. Жив, здоров, и все, о чем еще говорить?
Ксанча усмехнулась:
– Да, примерно такие же. Все вполне реалистично, никаких программных подвохов, как и в настоящем бою.
Они направились к симуляторам, но в этот момент раздался резкий сигнал тревоги.
– Да что случилось-то?
Если в то время Европа состояла из многочисленных суверенных государств, одним из которых являлась Германия, то Германия в свою очередь распадалась на восемнадцать союзных государств. Эти страны, и в том числе Бавария, несмотря на то что в силу своей хозяйственной структуры давно уже превратились в провинции, ревниво охраняли свою обособленность. У них были свои традиции, свои «исторические чувства», свои «племенные особенности», свои кабинеты министров. Восемьдесят министров, две тысячи триста шестьдесят пять парламентариев правили Германией. Носители громких титулов, заседавшие в этих союзных правительствах, все эти президенты, министры, депутаты ландтагов не желали исчезнуть с политической арены или в лучшем случае превратиться в провинциальных чиновников. Они не желали признать, что их «государства» давно выродились в провинции. Они всеми силами противились этому, ораторствовали, властвовали, управляли, стремясь доказать свою самостоятельную государственную значимость. Баварские министры и парламентарии в этой борьбе союзных стран с общегерманским правительством играли руководящую роль. Находили самые сочные выражения в защиту автономии союзных стран. Выступали с особенно развязной самоуверенностью.
– Троим будет тесно, товарищ майор. Не беспокойтесь, не сахарный, не растаю.
По этому своему любимому дому расхаживал теперь г-н Гессрейтер, поглаживал двери, различные предметы, освещал по-разному картины, садился в свои удобные кресла, наслаждаясь их удобством. Надел просторный фиолетовый халат, оглядел себя в зеркало – свое полное лицо, теперь уж не обрамленное бачками, свой маленький чувственный рот. Дал себе свободу, громко зевнул, радостно вытянул руки. Чудесно было находиться в своих собственных комнатах, снова вступить во владение своим домом, своими вещами, картинами, уголком, снабженным эоловой арфой. Не могло быть, большего наслаждения на свете, чем возвратиться домой, наполнить душу своим собственным добром, радостным прошлым.
Подвергли допросу и даму, устраивавшую вечеринку. Не присутствовали ли на этом вечере одновременно двое мужчин, с которыми она когда-то была в связи? Не танцевала ли она с обоими? Не оказала ли она сопротивление при появлении полиции? Не вступила ли она с полицейскими в драку? Свидетельница, пышная, крупная женщина с красивым, полным лицом, страдала от духоты плохо проветренного помещения. Ее показания звучали нервно, истерично. Она вызывала в публике смех и то полупрезрительное благожелательство, с каким местные жители обычно относятся к продажным женщинам. Из ее показаний выяснилось, что она вовсе не вступала в драку с полицейскими: она всего только, – когда один из полицейских схватил ее за плечо, – не оборачиваясь, ударила по его руке веером. Осуждена она была не за сопротивление властям, а лишь за нарушение предписаний о нормах потребления угля и электричества, так как свет горел одновременно более чем в одной комнате. В то время как насилие шофера Ратценбергера по отношению к пассажиру встретило среди присутствовавших благодушное сочувствие, удар веером, нанесенный этой дамой, вызвал двусмысленные улыбки и покачивание головой. Здесь было, во всяком случае, лишнее доказательство распущенности, царившей среди этих «чужаков». Публика была вполне удовлетворена. Она испытывала приятное волнение и даже склонна была признать «наличие смягчающих вину обстоятельств» для обвиняемого.
– А, вон что, понятно. Ты бы сразу не мог сказать, чего от меня надо?
– Я думаю, что можно рекомендовать командованию особо отметить такую привычку, – предложил председательствующий, – а сейчас давайте перейдем к обсуждению запланированных вопросов.
Ким согласно кивнул. Зрелище действительно впечатляло, выходящий воздух выл на все голоса, а стоящие рядами машины четко одна за другой исчезали в шлюзах. В этот момент казалось, что никакой враг не сможет противостоять такой силе.
– Все верно, но тут есть еще один момент. Мы имеем информацию о неком свидетеле, показания которого вполне могут переквалифицировать дело Олегова, и тогда он уже не сможет попасть под амнистию, следовательно, сполна свое получит.
Он писал. Усмехался. Вычеркивал лишние предложения. Достигалась ли более четкая линия? Он проверял еще раз. В то время как он тихо, без интонаций Читал самому себе написанное, в передней раздался звонок. Он не обратил на это внимания, восстановил первоначальное построение фразы, чтобы снова проверить, Сократил старое предложение до пяти слов, проверил еще раз. Звонок в передней дребезжал настойчиво, длительно. Ну конечно, никто не заботится о нем. Эта Агнеса – ротозейка, не знающая своих обязанностей. Мешать ему она способна постоянно, а вот когда она действительно нужна, тогда ее нет как нет. Охая, брюзжа, шаркая ногами, вышел он в темную переднюю. Отпер дверь.
Он не пошел в переполненный публикой зал, а остался за кулисами. Там царило нервное возбуждение, он всем мешал. Наконец акробат Бианкини I пригласил его зайти к нему в уборную. Тюверлен долго просидел в этой уборной, в обществе Бианкини I и музыкального имитатора Боба Ричардса, в приятном покое и мирной беседе забыв о том, что в нескольких метрах от него разыгрывалась на сцене глупая, искалеченная пьеса, к которой, в период ее созидания, было приковано его сердце.
– Это уже за пределами нашей компетенции и тем более ответственности, так что готовьте предложение по ускоренному освоению месторождений, тем более что оно не входит в перечень стратегических. Мне кажется, это не встретит особых возражений. И кстати, как дела у наших подопечных из центра высоких технологий?
Тюверлен охотнее всего плюнул бы на пфаундлеровскую работу, посвятил бы себя радиопьесе «Страшный суд». Но разве не он сам называл форму обозрения «самым серьезным видом современного искусства»? Имел ли он право трусливо отступить теперь, получив возможность на практике осуществить свои взгляды? Окончание либретто само по себе еще не решало дела. Вся суть была в том, чтобы слова превратить в образы, в сцены, в зрительное воздействие. Он внутренне не был зависим от успеха или неуспеха. Но в войне, в политике, в хозяйстве, в театре решающее значение имеет одно лишь произведенное впечатление, один лишь успех. Стать на этот путь, принять участие в этой игре – значит признать мерилом оценки успех. Сценическое представление, не производящее впечатления, – это автомобиль, который не действует. Обидно было затратить столько месяцев лучшего своего времени на такую штуку, которая не действует. Инженер Прекль особенно подчеркивал именно эту точку зрения, насмешливо выжидая исход борьбы.
– А, вон что, понятно. Ты бы сразу не мог сказать, чего от меня надо?
Деревня пылала, но выжившие крестьяне не спешили тушить огонь. В подобных селениях обычно имелся только один колодец, а дома, большей частью, строились из камня, и после пожара их можно было восстановить.
– А, как хочешь. Делай что-нибудь.
Связист скользнул в траншею. Я подождал. Никакого шума /оттуда не послышалось. Минуты три спустя он высунулся и махнул мне рукой. Я тоже пополз в сторону траншеи.
Предатель. Это слово пробудило в Ксанче воспоминания о том самом дне, когда она объявила войну Фирексии. Но она была бы еще большим предателем, если бы стала истинной фирексийкой.
– Можно подробнее о методах?
И адмирал распростился с гостями.