ОБ УСПЕХАХ СВОЕГО

Эффективность стрельбы эскадры заметно снизилась, хотя четвертая группа уже значительно приблизилась к зоне перехода, и снижение точности было компенсировано мощностью залпов; напряжение усиливалось. Уже несколько кораблей противника были поражены на пределе времени восстановления работоспособности их систем, и в какой-то момент показалось, что необходимо прекратить операцию, но возник небольшой перерыв в расписании прохода кораблей противника, и ситуация сразу стабилизировалась. Немного позже на расстояние эффективной стрельбы вышла и первая группа кораблей, вернувшаяся после стремительной атаки точки перехода, и все облегченно вздохнули. Еще немного – и перегрев генераторов орудий не позволил бы поддерживать необходимый темп стрельбы. Спустя еще полчаса подтянулись и остальные, теперь операция вошла в завершающую стадию. Из зоны перехода выходил очередной боевой корабль корвиан и тут же после нескольких залпов превращался в металлолом, а потом его разбитая туша отплывала в пространство.
– Тест прошел. Диффузия трущихся поверхностей стопора. Ремонту не подлежит, только замена. По регламенту двенадцать минут. Так, инструмент. Снять панельки передачи сигналов. Вычистить герметик…
– Тебе не дано оценить мощь этого дракона. Он в десять раз сильнее любого оружия, которое я и Мишра использовали в нашей злополучной войне. Даже траны не смогли бы противостоять ему.
С этими словами он повернулся на другой бок, так что министру просвещения и вероисповеданий не оставалось ничего, как уйти со своей собакой, покачивая головой, осуждая такую гордыню и жажду наслаждений.
– А то, что любые мои действия с момента поступления директивы считаются верными и оправданными, единственная моя задача вытащить тебя к адмиралу или выше, а выше – это штаб сектора или Объединенный штаб. Теперь никто не имеет права мне приказывать, а после выполнения директивы никто не имеет права требовать объяснений, почему я сделал так, а не иначе. А вот адмиралу придется очень потрудиться в комитете, доказывая необходимость такой директивы, да еще рядовому составу. Теперь ты понимаешь, что не могу я его подвести?
Вдруг до ее слуха долетел тихий радостный смех. Это казалось так необычно для Фирексии. Ксанча обернулась, но за ее спиной никого не было. Смех доносился не из коридора, он шел из… ее души и из ее сердца, соединяясь где-то посередине и подсказывая отчаявшемуся тритону путь к спасению. Отшвырнув крюк, Ксанча поползла на коленях вперед, вытянула руки и стала перебирать горячие камни, вслушиваясь в звуки, идущие от них. Ее сердце лежало неподалеку. На нем виднелось не больше царапин, чем на остальных, но она уже точно знала, что принадлежит оно именно ей. Броня Урзы обволокла сердце, как только Ксанча взяла его в ладонь.
Часть пути он прошел пешком. Проходя мимо Галереи полководцев, он заметил, – и это не способствовало улучшению его настроения, – что снова, и на этот раз уже не в самой галерее, а на улице, собирались установить какую-то новую мерзость – неуклюжий каменный памятник или что-то подобное. Пока еще нельзя было разобрать ни самого памятника в целом, ни его деталей. Ясно было только, что он будет мешать уличному движению.
– Да что случилось-то?
– Мы с Урзой вспоминали прошлое. Он показал мне долину реки Кор на своем столе…
Я достал пистолет, снял его с предохранителя. "Может, это гитлеровский офицер? Отстал от своей части во время отступления, укрылся в монастыре, а теперь откапывает спрятанное в саду оружие…"
Капитану на вид было лет семьдесят, и по всем меркам он должен был давно уйти в запас. Над правой бровью у него красовался глубокий шрам, и Ким знал, что некоторые вояки специально не проходили пластическую коррекцию, таким образом показывая, что они побывали во многих серьезных переделках. Среди военных шрамы, полученные в боевых стычках, считались некоторым признаком доблести, и далеко не каждый удостаивался чести сохранить эти знаки.
Стоп! Яхта! Кима как обухом по голове. Видение вновь всплыло в памяти, и еще более отчетливо, чем прежде. Он вновь повернулся к офицеру:
– На двадцать часов вызовите ко мне Кима Томова в корпус два «а».
– Внимание, звено. – Это включился командир. – Замечена точка выхода противника. С учетом дальности засечки и нашего положения они в нашем пространстве уже около семи минут. Перейти к выполнению боевого задания до получения приказа.
– Это не мой сын. Мой сын погиб… Это фашист… Полковник… Он угрожал мне… Заставил назвать сыном…
Гессрейтер вгляделся в автопортрет и почувствовал странное волнение. Он не понимал, что в этом портрете могло быть чувственно возбуждающего. Каковы должны быть мужчины, в которых одно представление о том, что женщина могла в таком виде изобразить самое себя, пробуждает похоть? Женщина глядела вдаль задумчивым и в то же время напряженным взглядом. Не слишком стройная и уж конечно не приукрашенная шея была как-то беспомощно и трогательно вытянута, груди мягко расплывались в нежно-молочном освещении картины и все же казались упругими. Все вместе было анатомически безупречно и вместе с тем поэтично. Пусть-ка почтенные господа из академии создадут нечто подобное!
И вскоре настал обещанный при рождении миг. Тритоны покидали Фирексию. Теперь они попадут в те миры, которые им снились.
– Так… поели, попили, отдохнули, теперь поехали.– сказал Чикилднн и поднялся.
Доктор Зигберт Гейер, в свободной обтрепанной домашней куртке, лежал, положив под голову тонкокожие руки, на оттоманке, покрытой рваным грубошерстным ковром. Его лицо несколько пополнело. Глаза были закрыты. Напряженно о чем-то думая, он, словно прожевывал что-то, двигал челюстью, отчего равномерно подергивалась плохо выбритая щека. Небрежно расставленная мебель выглядела холодной и неуютной. На письменном столе, нелепые пропорции которого постоянно раздражали его, были разбросаны бумаги, листы рукописи, газетные вырезки.
– Твой отец мертв. – Девушка спокойно смотрела в глаза Ратипа. Она умела быть жестокой.
Но Ратип будто ничего не слышал.
После включения имитационного режима на радарах появились сотни боевых машин, которые стали расходиться в разные стороны звеньями, и противник, понимая смысл уловки, ничего не смог сделать, кроме как растянуть свой заслон, стремясь охватить большее пространство. К моменту встречи дыры в заслоне были столь велики, что ни о какой возможности задержать атакующее звено уже не могло быть и речи. Понимая бесполезность своих действий, перехватчики заслона перешли на предельное торможение, надеясь снизить скорость и увеличить время контакта, но это уже был акт отчаяния. Яркие вспышки уничтожаемых имитаторов – и звено оказалось за спиной у заслона. Видов поежился – эффективность огня оказалась пугающей, количество сбитых имитаторов приближалось к сорока процентам, если бы не эта уловка, они вряд ли бы прорвались.
– У тебя есть другие предложения?
Адвокат, сухощавый белокурый человек с тонким крючковатым носом, редкими волосами, быстрыми голубыми глазами за толстыми стеклами очков, плохо владевший своим нервным лицом, ясно понимал, что, задавая наводящие вопросы, председатель преследует цель не поколебать, а укрепить доверие к показаниям свидетеля. Для него стало ясно, что к возражению, будто шофер не может через три с лишним года помнить, как вел себя его пассажир, здесь хорошо подготовлены. Поэтому доктор Гейер решил повести на него наступление с другой стороны. Он сидел взволнованный и готовый к действию, словно заведенный и уже вздрагивающий автомобиль, готовый рвануться с места. Легкая краска то покрывала лицо, то сбегала с него. Настойчиво, не спуская своих зорких глаз с шофера, он принялся с самым невинным видом издалека перебирать его не внушавшее особого доверия прошлое.
– Тебе так много лет? – Пластины на его лице задвигались. Должно быть, это означало удивление.
– Теперь да. Они что, телепаты?
– Если вы просите моего содействия в этом вопросе, то попытаюсь сделать все от меня зависящее, но прежде позвольте узнать: это предел ваших желаний?
Поэтому звонок Иоганны явился для него знамением. Он пригласил ее к себе, в свою квартиру. Она застала его в неуютной комнате склонившимся над газетами, бумагами, перед тарелкой с остатками еды. На том самом стуле, где тогда сидел мальчик, теперь сидела эта женщина. Адвокат поглядел на нее, увидел, что ее твердость менее тверда, ее уверенность менее уверенна. Он сам был не так сух и деловит, как всегда, попросил у нее разрешения закурить. Между ними была какая-то неловкость.
– Ты все сделала, как я просил?
– Да, пока тихо, передохну, – сказал я. – Потом, наверное, опять не будет возможности.
– Да, я убивал мужчин и женщин, которые пахли маслом, и исследовал их трупы, – спокойно проговорил он. – Но внутри я никогда не находил ничего необычного. Никаких металлических внутренностей. Правда, их сущностью всегда оказывалась черная мана, но это еще не делает человека фирексийцем. – Мироходец выпрямился и ткнул в тело эфуандца посохом.
Горфон получил информацию довольно оперативно, для этого к нему специально послали курьера. Когда он ознакомился с ней, он не знал, как ему реагировать: с одной стороны, ему удалось выгодно избавиться от давнего оппонента и сильно ослабить конкурирующий клан, с другой – он только что потерял половину своего флота, хоть и не лучшую половину, но все-таки стал значительно слабее. Теперь ему придется давать объяснение своему клану, почему он так опрометчиво доверил своих воинов откровенной бездари, который, естественно, погубил их. Интересами великой Корвиа здесь уже не прикроешься. Тут не надо торопиться, и хорошо, что Верховный воин просил его никому пока не сообщать о возможной трагедии, у Горфона есть время подготовиться и найти приемлемое объяснение для своего клана. Он успокоился, отложил отчет и стал просматривать подобранный материал. Его внимание сразу привлекло сообщение о молодом воине крахтов, который, являясь защитником детеныша большого крахта, нашел способ уничтожить флот Кабирая. Именно его все восхваляли, должно быть, этот воин действительно был достоин такой почести, по крайней мере, он уже дважды «дернул за клык» Горфона и теперь должен был стать его личным врагом. Маленький крахт все-таки прислал сообщение из большого мира, где подробно описал причину неудач контона циелей. Циели действовали абсолютно правильно, но молодой воин оказался воистину представителем своей расы, его хитрость и изворотливость удивляли и поражали. Он вышел победителем из правильно построенной ловушки, причем с подстраховкой, и вот теперь снова проявил свое коварство. Когда-нибудь Корвиа узнает, что произошло с одним из ее флотов, и сможет «достойно отблагодарить» этого воина, а пока надо пережить потерю своих соплеменников и готовиться к новым битвам.
Флотские, переговариваясь, потянулись к выходу. К Киму подошел назначенный принцем Граном распорядитель:
Урза отстранил ее и нахмурился, взглянув на стол. Ему не нужна была помощь линз, чтобы видеть происходящее.
«Внимание! Экстренное правительственное сообщение!
– Погоди. А с чего бы это он мог взорваться? Орудия-то заглушены.
Мама не могла лежать. Несмотря на мои протесты, встала и начала готовить обед. Я глядел на нее и думал: "Как изменилась, бедная! Еще нет и пятидесяти, а похожа на восьмидесятилетнюю!.."
– Да, я, – пробурчал он себе под нос.
Несколько раз доходило даже до стычек с крестьянами, возглавляемыми местными священниками. Набрать армию в таких условиях было невозможно. В лучшем случае Ксанче удавалось собрать один урожай, прежде чем они перебирались на новое место.
– Можно войти? – спросил майор.
– Добро пожаловать в академию, лейтенант.
– Хватит! Ты ведь не хочешь умирать! Подумай о Кенидьерне. – Ксанча потрясла ее за плечи, но никакой реакции не последовало. – Да никакое это не совершенство! – взорвалась фирексийка.
– А ты сможешь?
– Вы можете двигаться? – сыплются со всех сторон вопросы. – Не позвать ли врача? Санитара? Полицейского? Что, собственно, случилось?
– По сравнению с большинством – да.
– Капитан! Как вы сами можете объяснить столь стремительную гибель станции? Ведь с момента вылета вашего звена до гибели прошло не более трех часов.
– Ого, путешественник! Ладно, подождем. Интересно, как он выбрался?
Она снова пытается сосредоточиться на своем графологическом анализе. Она обещала сдать сегодня его результаты, я ей не хочется заставлять кого-то ждать ее. Но сегодня у нее решительно ничего не получается.
Легко раненные в утреннем бою, солдаты расположились во дворе и грелись под теплым апрельским солнцем. Мы с Али поднялись по ступенькам на крыльцо. Когда сержант открыл дверь прихожей, откуда-то сверху раздался такой громкий крик, что я вздрогнул.
– Вот и отлично, – улыбнулась хозяйка, закрывая за собой дверь.
Через несколько минут они уже были на своих местах, но никаких распоряжений не поступало. Прибыла смена пилотов, и поползли слухи: обнаружен выход из прыжка разведгруппы противника, примерное время возможного нападения – трое суток, через полчаса – слух о старте от станции курьера с сообщением о разведгруппе. Следом приказ: вводится уровень высшей опасности, подготовить станцию к возможным боевым действиям. Наконец прибыл начальник технической службы и сразу стал отдавать приказы:
– Просто постарайся не влезать в неприятности.
Павод, просматривая список экипажа и пассажиров, наткнулся на фамилию Кима. Он открыл на экране его личное дело и погрузился в изучение. Парень подавал большие надежды. В деле наряду с происшествием о нанесении тяжких телесных повреждений своим сослуживцам во время самозащиты были и отзывы преподавателей о его исключительных способностях. Особенно привлек отчет о проведении полевых занятий по курсу выживания в условиях враждебной среды, где Томов оказался единственным курсантом, выполнившим задание. Причем, по отзыву инструктора, мог находиться в подобной среде неограниченно долго, обеспечивая себе комфортные условия. Тут же была сноска на произошедший в этот период контакт с особо агрессивными формами жизни планеты, а потом и участие в программе изучения данной агрессивной формы.
Следователь быстро свернула разговор и, пообещав позже навестить его, вышла из палаты. В коридоре к ней сразу подскочил особист, но она шарахнулась в сторону как от огня, глядя на него расширенными от ужаса глазами.
– С этим связаны и политические моменты, – сказал адвокат Гейер.
– А что мне делать, если я встречу фирексийцев?
Боксер Алоис Кутцнер между тем, не обращая внимания на происходящее, скромно направился на Румфордштрассе, где жил вместе со своей матерью. Мать, старая, пожелтевшая, высохшая женщина, как и многие жители Баварской возвышенности со значительной примесью чешской крови, была исполнена гордой любовью к обоим сыновьям. Радостно читала она об успехах своего сына Руперта в большой политике и об успехах своего сына Алоиса на ринге. Но она одряхлела от старости, забот, непрерывной работы, память отказывалась служить ей, и она путала успехи обоих сыновей, не в силах разобраться в кроше, Пуанкаре, победах «по очкам», кровно германских убеждениях, Иуде и Риме, нокаутах и тому подобном. Алоис, пока мать готовила обед, помог ей накрыть на стол, расставив пестрые тарелки с знакомым, рисунком горчанки и эдельвейса. К обеду, кроме тушеного картофеля, было подано еще местное блюдо – сильно прокопченное мясо. Это было в те голодные годы большим лакомством. Поэтому перед обедом появился родственник, обычно издалека чуявший запах таких вкусных блюд, дядюшка Ксавер. Дядюшка когда-то был солидным коммерсантом, торговал предметами студенческого обихода – значками, фуражками, аппаратурой фехтовального зала, брелоками и порнографическими открытками. Ушел на покой, отложив порядочную толику денег. Однако потоп инфляции смыл, превратил в ничто дядюшкин запасец. Мозг дядюшки Ксавера не выдержал такого удара. Теперь он с важным видом складывал обесцененные бумажки, разбирал, связывал их в пачки. Деловито забегал в помещения студенческих организаций, собирался со своими бумажками, украшенными многозначными цифрами, делать большие дела. Студенты, привыкшие к старику, в шутку вели с ним деловые разговоры и всячески забавлялись на его счет. Он стал страшно прожорлив, поглощал все, что попадалось ему под руку. Студенты в корпоративных шапочках, с иссеченными на дуэлях лицами, пользуясь для забавы его слабоумием, швыряли ему остатки пищи, заставляли его, как собаку, «приносить», вопили от восторга и аплодировали, когда он дрался с их собаками из-за кости.
Отпустило меня лишь где-то к двенадцати ночи. Лежавший на соседней кровати капитан-танкист спросил:
– Разрешите сообщить, что вы в конце недели будете в Берлине? – спросил управляющий.
Предоставив Урзе и иотийцу разбираться с черепахами, девушка громко крикнула и метнулась в сторону в надежде отвлечь жрецов от переноски. Но едва взглянув на нее, фирексийцы один за другим скрылись в черном диске, который тут же сузился и исчез. Проклиная их трусость, Ксанча поспешила на помощь своим спутникам.
– Выкладывайте. Если эта идея окажется достаточно привлекательной, возможно, мы найдем влиятельных людей.
– Ну, разумеется, – вызывающе ответил Эрих. – Ты имеешь что-нибудь против?
– До свидания, друг, – донеслось из-под закрывающейся створки.
– Погоди, так ты ничего не помнишь? А мне сказали, что с тобой все в порядке.
– Ну что ж, так я и думал, – кивнул Щеглов, и хотя от него не скрылось замешательство Кима, он отнес это на счет стеснительности: не каждый подросток желает признавать свои увлечения, стремясь в глазах окружающих выглядеть старше. – Завтра мы проводим повторное тестирование, но сразу спешу тебя успокоить: оно не имеет отношение к сегодняшним данным. Можешь идти.
Здесь был твердый путь.
– Ты… – задохнулась от возмущения Ксанча. – Ты сделал это со мной!
– Ведущий ведомому. Разделяемся. Берешь цель три. После отработки пытаемся выйти на точку встречи.
Ксанча улыбнулась. Если Мироходец позволил себе обыкновенные человеческие жесты и ничего не смог сказать об увиденном, то деревня не могла быть «обыкновенной». Но ее размышления прервал мужчина, внезапно появившийся из ворот ближайшего дома. Он спокойно приближался к гостям, радушно раскинув руки, и улыбался.
Пришел г-н фон Дельмайер. Оба, еще под впечатлением его освобождения из-под ареста, держались менее деланно, чем обычно, по-мальчишески веселились. Затем решили приступить к снятию маски с Иоганны. Оказалось, что нет всех необходимых инструментов для применения нового способа. Иоганна не возражала против применения старого. Ей пришлось смазать лицо вазелином, лечь на кушетку. В нос ей вставили бумажные трубочки, попросили закрыть глаза. Быстро, опытными руками наложили на лицо холодную, сырую массу. Иоганна лежала под гипсом с неподвижным лицом, закрыв глаза и стиснув губы, какая-то оглушенная, подавленная. В голове, все время сменяясь, проносились самые разнообразные мысли. Лежишь так, словно в могиле, над тобой сырая землистая масса, от удушья спасают только две крохотные бумажные трубочки. Она слышала, как оба друга расхаживали по комнате, вполголоса разговаривали, смеялись. Она почувствовала себя в их власти. Наверно, они сейчас отпускают двусмысленные остроты. Но нет, сейчас ясно и вполне связно донеслась до нее их речь. Дельмайер рассказывал – и делалось это, должно быть, нарочно, чтобы поддразнить ее, – отвратительную и жуткую историю о том, как он однажды снимал маску с умершего актера. Гипсовый слепок никак не сходил с лица покойника, не сходил, хоть ты сдохни! Гипс буквально прирос, держался как приклеенный. Произошло это оттого, что Дельмайер захотел снять слепок и с шеи, с кадыка. Он тянул и тянул, но загибы у челюсти держались, как железо. Резким толчком ему все же в конце концов удалось сорвать маску. Но этим движением он вывернул нижнюю челюсть мертвеца. Вывалился язык. Из широко раскрытого зева послышался вздох. Г-ну фон Дельмайеру немало пришлось повидать за время войны и революции, но все же и ему стало немножко не по себе. Все произошло, впрочем, совершенно естественным путем: застоявшийся в дыхательном горле воздух вырвался сквозь голосовую щель.
Ким подробно описал все детали спасения малышей. Левашов внимательно слушал и время от времени делал в планшете пометки.
К Киму подскочил стюард:
Вызов поступил в середине вахты, предписывалось срочно прибыть в особый отдел. Ким сразу связался с капитаном.
С видимым наслаждением раскрыл он затем папку с надписью «Сотворение мира». На каждом листе бумаги был изображен человек, опорожняющий свой кишечник. Из его экскрементов образуются самые разнообразные вещи: города и тучи, люди и машины, аэропланы, император Наполеон, пирамиды, фабрики, растения и животные, трон с короной. Будда на лотосе. Человек с интересом глядит на то, что создается из его экскрементов. Когда растерянный Каспар Прекль поднял глаза на художника, тот произнес, употребляя несколько Невпопад обычные у художников технические выражения: