ПРОШТУДИРОВАЛ ВСЕ

– А, хорошо. Ты у нас кто?
Ксанча хотела верить своему рабу. Она бывала в Пинкаре, и сейчас ей вспомнились простые дома с крошечными садиками, выходившими на узкие улочки. Девушка даже представила напуганных людей, пробирающихся вдоль домов при свете луны, хотя Рат и не сказал, убегали они днем или ночью.
– Начинайте немедленно. Энергии должно хватить. Помните о нашем долге.
– Могу сказать, – изрек медик, изучая результаты теста, – я сильно удивлен. По результатам предыдущего теста ты должен был прочно находиться в красном секторе. А в этом совсем иной расклад. Рад за тебя. Однако вывод все равно неутешительный. Что теперь скажешь?
Все-таки, несмотря на все искусство доктора Гейера, суду удалось добиться того, что все слушатели прониклись уверенностью в виновности Крюгера.
– Хлопок. – Это держатель выскакивает из гнезда. – Смена инструмента, оправка. Подставить оправку. Подставить новый держатель. Закрепить оправку. Проверить центровку. Запрессовка. Поворот…
Девушка поклонилась и хотела ответить на приветствие, но Кенидьерн опередил ее.
Ксанча вспомнила, что обещала Рату достать новую одежду взамен его лохмотьев и снять наконец надоевшую цепь. С другой стороны, если они приземлятся сейчас, буря может задержать их до завтрашнего утра. Полюбовавшись мирным пейзажем, девушка решила лететь дальше.
– На кой черт я все это время учил ваш язык?
– Я рада, что мы добрались до автомобиля, – проговорила она, заметив, что его лицо снова страдальчески передернулось. – Эта история все-таки не прошла вам даром. Не лучше ли будет мне проводить вас?
– Нет! – Сестра взмахнула раненой рукой и даже не поморщилась от боли. – Как я могу плохо думать о Госпоже?! Я же не знаю, искала ли она меня. В любом случае я не могу вернуться во дворец, пока мое сердце не очистится от дурных мыслей. Кенидьерн пропал… Он непременно нашел бы меня, а раз его нет…
– Ты сказал, что ушел, когда эти фанатики явились в твою деревню, – ответила девушка спокойно, – и ничего не видел. Это могли быть и краснополосые.
Он думал о том, что это неслыханная подлость. Она, эта дрянь, была причиной его болезни, а теперь, поправившись, он ничего не сможет получить от нее. Он не верил ни одному ее слову, но он знал: все кончено. Он подумал: ладно, тем лучше. У него останется больше времени чтобы довести до конца планы, направленные против некоторых людей. Неужели ему нужна именно эта баба? Ведь он давно уже собирался разок взглянуть на сына, на Симона, на парнишку, поглядеть, что из него вышло.
– Ну что ж, это уже серьезные основания для предъявления обвинений сотрудникам особого отдела, – задумчиво сказал адмирал, прослушав запись. – А этот Томов, что он собой представляет?
Западный ветер подхватил шар и нес его, слегка покачивая, над просторами Эфуан Пинкара. На севере собирались облака. Плоские снизу, они возвышались пушистыми белоснежными вершинами, раскинувшись над бесконечным морем, где свирепствовали грозные, коварные бури.
Кусочек дерева с вырезанным на нем «Смиренным животным» лежал на столе между Каспаром Преклем и художником Ландгольцером. Рядом с ним лежала трубка Прекля.
– Это разрешено? – удивилась Ксанча. Сама она никогда не испытывала подобного чувства, ведь большую часть своей жизни она провела с Урзой, скитаясь по вселенной и скрывая свою бесполую плоть под мужской одеждой. – Но у тебя же нет крыльев!
Ким утром выбрался из своего убежища и, взобравшись наверх, принялся обследовать окрестности. «Кто рано встает, тому бог подает», – вспомнил он пословицу, когда нашел плоды игрисса. По описанию они были превосходны на вкус и очень питательны, а выглядели как бананы, примерно в таких же связках.
– Почему?
Она пришла к нему. Крохотные комнатушки Эриха Борнгаака в Кламаре, в домике среди деревьев, были очень нарядны, кокетливы, но плохо прибраны. На стенах висели гипсовые слепки собачьих голов; много, самые разнообразные: терьеры, доги, спаниели – собаки всех пород. Эрих Борнгаак расхаживал по комнатам, изящный, развязный, насмешливо улыбаясь, распространяя легкий запах кожи и свежего сена. Она не доставила ему удовольствия, не спросила о значении странных собачьих масок.
– Хорошо. Договорились. Тогда до завтра. – И Комов поднялся из-за стола проводить гостя.
– Ну почему, уже испугали: вон видишь, вызов идет по общему каналу. Послушаем, что нам скажут.
Виллан долго изучал на экране то, что Ким назвал торпедой.
– Принеси мне воды, девочка, – еле шевеля растрескавшимися губами, прошептал Мироходец.
Соорудив постель из одеял и мешков, Ксанча устроилась под скалой. Шаги Рата гулко отдавались под высокими сводами, а может, это Урза пришел за ней, чтобы спасти от жрецов… потом зажужжали землеройные машины, кто-то тряс ее за плечо…
Со вкусом подобранные дорогие книги настолько приковали мое внимание, что я даже позабыл спросить, за что старшина ругал солдат; руки сами собой потянулись к полкам. Лессинг, Шиллер, Мопассан, Достоевский, Гауптман… Эти известные мне имена я сумел прочитать и без переводчика. Целую полку составляли книги о творчестве Рембрандта, Ван Гога, Веласкеса, Бетховена, Моцарта, Гайдна и многих других художников и композиторов, чьи имена тоже были мне знакомы.
Как-то после ужина капитан почувствовал себя как никогда плохо. Температура у него поднялась до тридцати девяти. Он бредил, звал своих ребят. Медсестра дала ему какие-то таблетки, сделала укол. Сосед успокоился и задремал.
Сломанная рука заныла сильнее, и, прошептав заклинание, девушка избавилась от брони. Локоть мгновенно распух, пульсируя горячей болью.
– Не больше, чем если бы мы вообще не приходили сюда.
– Наверное, деформация или в шлюз что-то попало. Надо все равно стартовать.
За несколько дней до их официального визита Тец послал небольшую группу аналитиков в столицу Аффена, в задачу которых входило согласование протокола визита основной делегации и предварительный сбор данных о состоянии флота и внутриполитической жизни этого мира. Данные уже были получены и ждали изучения, от них тоже в значительной степени зависело решение комиссии: ведь в случае нестабильной политической обстановки флот тоже превращался в некоторую нестабильную, аморфную массу, теряя большую часть своей мощи. Самый наглядный пример – это недавнее покушение на монарха и его семью с помощью военного корабля, входящего в состав флота, этому надо еще было дать оценку. Хоть потом и выяснилось, что заговор носил локальный характер, а правящий дом получил значительные политические дивиденды, но разобраться более подробно в этом было необходимо.
– Я только начал кое-что понимать, – покачал головой Мироходец. – Мудрость, собранная в этом месте, безгранична!
– Не надо, Ким. Если тебя в обход субординации пригласил столь высокий ранг, то ему вовсе не интересно общаться по уставу. У нас будет совсем иной разговор. Садись. Мне стало известно, что ты имеешь довольно приличную летную подготовку. Расскажи, как тебе это удалось.
– Ты хочешь сказать, что все исследования, касающиеся создания искусственного интеллекта, сдерживаются сознательно, и так же сознательно ограничивается создание полностью автоматических систем вооружения?
Несмотря на всю свою опытность, г-н Новодный не мог скрыть удивления. Г-ну Гессрейтеру это было неприятно. Если уж г-н Новодный делает такие большие глаза, то что скажет г-жа фон Радольная, что будет говорить весь город по поводу покупки этой картины? И действительно, приобретение картины было демонстрацией. Процесс Крюгера и все его окружающее было не по нем. Под влиянием этого чувства Гессрейтер вернулся и купил картину. Но разве бросить вызов другим таким кричащим способом не было несколько безвкусно? Разве было недостаточно тихо и решительно продемонстрировать перед самим собой, уяснить себе свою точку зрения?
– Да мы и так успокаивали, уговаривали… Старшина даже по-немецки пытался с ней заговорить… Но она, проклятая, ничего и слышать не хочет.
– Часть Урзы не любит меня?
– Но потом об этом мы обязаны доложить в совет?
Когда я открыл дверь и вошел в комнату, Панков замолчал. Перед старшиной, опустив головы, стояли связисты Сирадж Мамедов и Керем Фейзи оглы. Лица у обоих были красны, как кожура граната.
Он весь сжался, а Ксанча убрала нож на место.
Слова Коневского оглушили меня, расстроили. Выходило, что я в какой-то степени был виновником Тониной смерти. Хоть и поздно, но я вспомнил, как Тоня, встречаясь со мной, каждый раз обращала внимание на свой внешний вид, как загорались ее голубые глаза, как терялась она, когда я заговаривал с ней. Вспомнил день награждения. Это было месяц назад. Нас вызвали в тыл полка. Группе солдат и офицеров, отличившихся при форсировании Одера, вручались ордена и медали. Тоня тогда стояла в сторонке и наблюдала. Все поздравляли нас. Она подошла последней. Маленькой горячей ручкой пожала мне руку, мягко улыбнулась: "От всего сердца поздравляю, лейтенант. Вы даже не знаете, как я рада этому, – она кивнула на орден Красной Звезды у меня на груди. – Честное слово, будто это мне его вручили…" Тогда я почувствовал, что слова ее искренни, идут от души, но разве я мог подумать, что сказаны они человеком любящим!
Доктор Маттеи между тем, расставшись с товарищем по перу, почувствовал прилив оживления. Приятно было разочек снова отхаркнуть накопившуюся слизь, хорошенько отвести руганью душу. К тому же кто это шел там, по противоположной стороне улицы? Ну конечно, такой тоненькой и быстрой могла быть одна лишь Инсарова! Он пересек улицу, торопливо, обращая на себя внимание прохожих, неуклюже припустил за ней. Она заговорила с ним остроумно, колко, как всегда, так что ему никак не удавалось ответить должным образом. Она торопилась, спешила на репетицию, по дороге собиралась еще заглянуть к министру Кленку, который, как говорили, серьезно болен. Доктор Маттеи подумал, не проводить ли ее, но, раньше чем он пришел к окончательному решению, она успела уже проститься. Бешеная злоба поднялась в нем против этого подлеца Кленка. Неслыханное безобразие, что у баварского министра юстиции связь с танцовщицей, может быть – кто ее там знает – еще и большевичкой, что он свою содержанку среди бела дня принимает у себя дома! Придется этого Кленка взять за ушко. Вообще Кленк сейчас никуда не годится. Слишком мягкий ветерок веет при нем. Он чрезмерно податлив по отношению к имперскому правительству, погоня за наслаждениями расслабляет его.
Мама была больна, температурила. Взяв на руки, я уложил ее в постель. Она была легкой, как ребенок, и очень изменилась: поседели волосы, на лице остро выступили скулы. Обрадованная моим приездом, она забыла о своей болезни, держала в ладонях мою руку, смеялась, говорила что-то…
– Ты сам мне такую свинью подложил?
– Ага! За полчаса выучил список всех приглашенных, а их там около двухсот человек. Потом проштудировал все их регалии и заслуги, вычислил, кто есть кто, потом представил их друг другу – и не разу не ошибся. Слушай, господин лейтенант, а ты вообще-то человек?
Внезапно из-за покосившейся ограды появился хорошо вооруженный человек с мечом наперевес. По легким доспехам из толстой кожи и шлему с забралом Ксанча догадалась, что перед ней профессиональный воин, возможно наемник. На секунду замешкавшись, она позволила ему напасть первым. Одним мощным ударом воин свалил ее с ног, но Ксанча тут же вскочила, не давая ему возможности завершить атаку. Сквозь прорезь в забрале девушка поймала удивленный взгляд. Ловко отразив следующий выпад, она ударила его кулаком в живот и, когда наемник повалился на землю, без колебаний перерезала ему горло.
– Устали? Ну что ж, место у вас удобное, постель чистая, можете отдыхать сколько угодно. Здесь никто не побеспокоит. На передовой мы изматываемся от бессонницы, а здесь – от отдыха.
– Может, Урза и легенда, но в любом случае эта легенда жива. После великого взрыва Камень силы и Камень слабости стали его глазами. Когда ты увидишь его, не смотри в них слишком долго.
– Двоюродный брат, – повторила Ксанча, стараясь казаться как можно более взволнованной.
Без всякого перехода он заговорил о своей любви к Парижу, о сексуальных особенностям парижских девиц легкого поведения.
Ким снова активизировал связь:
Время до занятий для Кима пролетело незаметно, и он едва не прозевал начало; как ни спешил, пришлось немного опоздать.
О старике Мессершмидте Кленк был не такого уж плохого мнения. Он тяжелодум, этот Мессершмидт, он, собственно говоря, «шляпа». Но он прямой человек, и с ним можно хоть изредка поболтать о баварских древностях. А зато остальные – что за безнадежные буквоеды! Вот уже они снова пережевывают разряды жалования и цены на уголь. Это, да еще несколько параграфов, – вот и все их представление о мире. Кленк любил свою страну, свой народ, но умел резко критиковать отдельных лиц, а сегодня к тому же как-то особенно презирал людей. Ну вот хотя бы этот тип, с кроличьей мордочкой, Фертч, которого он, Кленк, поставил во главе тюрьмы Одельсберг. Как он испуганно ловит каждое слово министра, чтобы затем, в зависимости от выражения лица Кленка, свободнее или строже содержать заключенного Крюгера. Гартль – высокомерный ломака и фат. Все эти ландесгерихтсдиректоры и советники, эти тупые, узкие специалисты, эти безнадежные болваны – каким жалким было их веселье! Кленком овладело безграничное отвращение, все сгущавшаяся скука. Даже и дразнить их не стоило. Нет, жалко потерянного вечера. Он вдруг ужасающе громко зевнул, не стесняясь произнес: «Простите, господа!» – и с шумом зашагал к выходу – огромный, в своей фетровой шляпе, оставляя за собою всеобщую растерянность.
– Благодарю вас, – ответила Иоганна. – Я все поняла, что вы сказали.
Но их место стало их именем, и отказаться от него было невозможно даже под страхом наказания. Обе Ксанчи провели бессонную ночь, а на утро сбежали от наставников и поговорили с глазу на глаз. На такой разговор не осмеливался еще ни один тритон. И хотя в Фирексии не существовало подходящих для этого слов, обсудив сложившуюся ситуацию, они все же нашли выход, договорившись стать непохожими. Одна Ксанча нарвала острой осоки и обрила левую половину головы, а другая пропитала волосы кислотой, сделав их ярко-рыжими.
– Керем, но Сирадж прав. Нельзя портить такие прекрасные книги, – сказал я солдату.
– Это очень специфические методы, и мне не хотелось бы сейчас подробно на них останавливаться.
Обер-регирунгсрат Фертч, человек благожелательный, лично никогда ничего не имел против заключенного номер две тысячи четыреста семьдесят восемь. Теперь, когда всемогущий Кленк явно желал проведения более мягкого курса в осуществлении наложенного на приговоренных наказания, все шире становилась та светлая полоска, которой Фертч позволял играть на горизонте заключенного Крюгера. Директор старался облегчить ему дни пребывания в тюрьме.
Седой, умудренный опытом врач ничуть не удивился и объяснил, что какой бы орган ни изъяли у человека, нервные окончания у него некоторое время не умирают, и больному кажется, что все у пего на месте, он чувствует и боль, и зуд в отнятой части, так что удивляться тут не приходится.
А вот другая картина – хвойный лес, полудрема, ряды деревьев чуть-чуть подернуты пеленой тумана, и уже кажется: ты стоишь среди этого великолепия и наслаждаешься сказочной тишиной утреннего леса.
– Переход на правый-четыре.
– У меня отец конструктор на фирме по моделированию, так иногда ходил к нему, смотрел, ну а потом просто интересно было разбираться.
Знала ли свидетельница Крайн, – допытывался дальше прокурор, – что доктор Крюгер состоял в близких отношениях и с другими женщинами? – Да, она об этом знала. Это были мимолетные связи, которые она прощала ему. – Это заявление произвело неблагоприятное впечатление. Прокурор счел нужным выразить удивление. – Но совершенно исключается, – продолжала Иоганна Крайн, – чтобы Крюгер прямо из спальни другой женщины явился к ней. – «Гм», – промычал прокурор. «Гм» и «н-ну», – промычали и другие. «Это совершенно исключается», – с силой и убеждением повторила Иоганна. Председатель предложил ей быть сдержаннее. Рисовальщик «Берлинер иллюстрирте цейтунг» сделал эффектный набросок: Иоганна в гневе поворачивает свое широкое красивое лицо к грубому лицу прокурора. Всегда, глядя на человека, она поворачивалась к нему всем Лицом. – На какие средства она существует? – пожелал узнать прокурор. – У нее, – заявила Иоганна, – есть небольшое личное состояние; кроме того. Кое-какой доход дают ей и ее графологические исследования. Она не понимает, впрочем, какое отношение к делу имеет этот вопрос. Председательствующий доктор Гартль в третий раз мягко, но решительно призвал ее к порядку.
– Прошу внимания! – прокричал он и, когда все угомонились, продолжил: – У вашего товарища был трудный день, ему надо прийти в себя, а позже, я думаю, он найдет время поделиться с нами своими впечатлениями. А сейчас прошу умерить восторги, ему надо составить отчет, ну и… все остальное, что положено.
Не поняв, почему майор так язвительно говорит со мной, я смолчал. После занятий товарищ, который дал мне ножик, спросил:
Заметив, как побледнел после ее слов Ратип, девушка протянула ему ковш с водой.
Я поднялся на ноги. Одежда, руки – все было испачкано липкой глиной. Мокрые галифе прилипали к коленям.
– А что – спасибо?
Из соседней комнаты теперь явственно доносился ворчливый голос доктора Флаухера. За его столом шумно спорили о Бисмарке, об особых правах Баварского эмиссионного банка, о причинах смерти только что извлеченного из гробницы египетского царя Тутанхамона, о качестве пива завода «Шпатенбрей», о транспортной политике советской России, о зобе – природной болезни местного населения, об экспрессионизме, о достоинствах кухни ресторана у Штарнбергского озера. Снова и снова разговор возвращался к автопортрету Анны-Элизабет Гайдер. Из галереи Новодного просачивались слухи о том, что портрет продан в Мюнхен лицу с видным общественным положением; продан за круглую сумму. Кому именно – оставалось неизвестным. Высказывали предположение, что барону Рейндлю, крупному промышленнику. Спорили о достоинствах картины. Писатель Маттеи собирался в следующем номере своего журнала поместить стихотворение, о котором вчера говорил Гессрейтеру. Оно в голове его уже было готово. Он прочел вслух звучные, сальные строфы, полные яда. Из-за стекол пенсне этот человек с исполосованным сабельными рубцами лицом следил, словно жадный пес, за производимым его стихами впечатлением. За столом раскатисто хохотали, пили за его здоровье. Он сидел откинувшись, держа трубку в зубах, сытый, удовлетворенный. Но другой писатель, доктор Пфистерер, также непременный член этого общества, нашел стихотворение циничным. По его мнению, Анна-Элизабет Гайдер, если бы только ее так не травили, сама вернулась бы к здравому смыслу. Доктор Пфистерер, так же как и доктор Лоренц Маттеи, носил серую куртку и также писал длинные рассказы о жизни в баварских горах, создавшие ему широкую популярность во всей Германии. Его его рассказы были оптимистичны, трогали душу, возвышали; он верил в доброе начало в людях, за исключением разве только Маттеи, которого ненавидел. Они сидели друг против друга, эти два баварских писателя, с багровыми лицами, и мерили друг друга из-за стекол пенсне взглядами своих узких глазок. Неуклюжий, с исполосованным рубцами лицом держал голову наклоненной, другой – беспомощно и взволнованно выставлял вперед седеющую рыжую бороду.
Среди курсантов, несмотря на строгую дисциплину, возник ропот. Одно дело – ознакомиться с предметом в чистой теории, и совсем другое – испытать на себе. Да и смотря в какой среде. Все были знакомы с легендами о мерзких болотных тварях, которые были здесь в ходу. От одного упоминания о них пробирал мороз по коже, а уж примерить на себя вероятную встречу с ними вообще никто не решался, и это не считая всяких мелких пакостей, которые могли начисто испортить дальнейшую жизнь. Уже не раз курсантов привлекали для поддержки поисковых операций, и они не помнили ни одного случая, чтобы эти мероприятия оканчивались успешно. И после всего им предлагают пойти в этот ад, да не просто пойти, а выжить в течение какого-то срока. Нет, командование просто сбрендило.
– Какие вам еще нужны подтверждения?
– Лайнер «Айрон» совершал рейс из системы Перион в систему Бантан и проходил транзитом через Калиту, при совершении перехода из Калиты по неизвестным причинам попал в гравитационную воронку. Корпус лайнера был полностью разрушен, все пассажиры погибли. Как было отражено в отчете спасательной команды, в живых остался только один ребенок, который, по действующим правилам, в момент перехода был помещен в контейнер. Именно это обстоятельство и еще несколько случайностей позволили остаться ему в живых. Как вы уже догадались, этим ребенком был я.
– Нефть, – ответил Урза на вопрос, который Ксанча только собиралась задать. – Фирексийцы лоснятся от масла, а значит, горят.
– Смотрите, все уже давно закончили, а Томов продолжает отвечать. И, что удивительно, отвечает довольно точно.
Я прошел вслед за Окумой в комнату. Навстречу мне бросилась мама, обняла меня на пороге, расплакалась. Так мы и стояли с ней – обнявшись и плача…
Это оказалось хуже, чем путешествие с Урзой. Кист бунтовал в ее желудке так, что казалось, разорвет ее раньше, чем она окажется в Фирексии. С переноской было что-то не в порядке. Ксанчу швыряло из стороны в сторону, черный блестящий диск сомкнулся вокруг ее тела, образовав бесконечную темную трубу, по которой ее несло неизвестно куда. Наконец Ксанча выскользнула из межмирия, и черный диск за ее спиной сжался, превратившись в блестящую лужицу.
Следующую неделю Киму пришлось поработать не менее основательно, чем раньше, он снова проштудировал все приемы десантных подразделений, выбрал наиболее эффективные с его точки зрения, а потом засел за составление плана атаки. Если раньше ему все было известно о противнике и он относительно легко мог составить план действий то теперь количество неизвестных многократно увеличилось, и просто расписать действия десанта не получалось. Приходилось составлять сложные алгоритмы, разрабатывать многоходовые комбинации и организацию работы диверсионных групп.
– Ты не слышал его, потому что он не просил о помощи! И никогда не узнаешь, почему он так поступил. Что бы ты ни делал здесь, в этой комнате, на этом столе, ты не сможешь вернуть его! Теперь ты знаешь, что Ашнод пряталась за палаткой. Ты превратил ее в фирексийку, оправдав Мишру. Иотийцы хотели устроить засаду, фирексийцы тоже. Один ты ничего не знал! И потом, если они подкупили Ашнод еще до «огненного рассвета», то как ей удалось через тридцать лет передать Тавносу силекс? Или это тоже была часть заговора? Настоящий фирексинец не имеет совести, Урза. Он не может чувствовать раскаяния. И Мишра был таким.
– Извините. Я не знал, что у нас настолько все плохо. Мы, безусловно, проведем расследование и в будущем не допустим таких промахов, – начал оправдываться он, – но в последнее время у нас возникли определенного рода трудности в выполнении заказов. Вы наверняка в курсе задержки передачи технологии генераторов полей, сроки были очень жесткими, и, видимо, наши производственники не успели устранить все недостатки.
– Подожди еще месяц, пока щенки окончательно привыкнут к нашему персоналу. А пока надо увеличивать время твоего отсутствия. Придет время, и они легче перенесут расставание. В принципе ты им уже не нужен, они вполне самостоятельны, но ментальная связь между вами велика, тем более что они считают тебя своей матерью.
Фон Дельмайер настаивал, чтобы они пошли еще в «Серенький козлик». Там ждет юный Людвиг Ратценбергер. В «Сереньком козлике», у «патриотов», бывает очень занятно. Иоганне необходимо разок поглядеть вблизи на всю эту штуку, юный Ратценбергер чертовски хорош. Но Иоганна стремилась остаться с Эрихом наедине. Заявила, что устала. Фон Дельмайер был ей глубоко противен. Совершенно так же, как в детстве ее страстно тянуло к простонародным сладостям, сделанным из сахара и резины и запрещенным ей, как вредные для здоровья, – так называемым резиновым змейкам, – так и теперь с той же жадностью ее тянуло к ветреному Эриху Борнгааку. Тот заявил наконец, что ладно, мол, он проводит Иоганну домой, а затем придет к Дельмайеру и Ратценбергеру в «Серенький козлик».
Справа три перехватчика «зеленых», слева – «синих». Согласно регламенту, по трое на аппарат и трое на подаче. Дополнительная команда инструкторов на подстраховке и судьи.
Ночные шорохи не таили опасности, и девушка прилегла рядом с Ратипом, положив одну руку на его кандалы, чтобы почувствовать, если он зашевелится. На его месте Ксанча не стала бы даже пытаться бежать. По собственному опыту она знала, что неизвестное опаснее знакомого. Именно так обстояло дело в Фирексии. Конечно, сейчас она пребывала совсем в другом мире… Лучшим сравнением могла быть ее первая встреча с Урзой…
Девушка поняла, что понежиться в постели ей не удастся и, обреченно вздохнув, прочитала заклинание. Зевая, она почувствовала, как ее запястье железной хваткой сжимают пальцы Мироходца. За годы странствий она научилась не бояться межмирия. Урза брал ее с собой каждый раз, когда собирался отправиться в новый, еще неизведанный мир, зная, что она лучше распознает запах фирексийцев.
Заметив приближающийся шар, он бросил ложку и поспешил навстречу, как спешил бы отец семейства, обрадованный возвращением детей. Ксанча насторожилась.
– У меня нет отца, и живу я не в этом городе. Я живу с Урзой. Я проделал огромный… – Тут она задумалась, стоит ли говорить ему о шаре, и решила промолчать. – Путь. И вот ты мне поклялся… – Она не договорила и снова принялась разбивать цепь.
Обмотку Ким заменил быстро, благо она крепилась только фиксаторами. Потом загрузил программу сопряжения и стал формировать таблицу поправочных коэффициентов. Когда наставник вернулся, он уже почти закончил подгонку. Алексеич стоял радом и смотрел на его работу, а когда последний тест показал приемлемые параметры, снова уставился на Кима:
– Тихо! – скомандовала Ксанча шепотом и сжала руку Ратипа.