СКАТЕРТЯМИ СТОЛЫ

Иоганна попросила разрешения открыть окно. Июньский день ворвался в затхлую, неуютную комнату. Она уселась на одном из расставленных как попало узких, с прямой спинкой стульев. Доктор Гейер, обычно не поддававшийся таким настроениям, вдруг в тысячную долю секунды подумал, что, собственно, кому-нибудь следовало позаботиться о том, чтобы обставить его квартиру более уютно.
Подчеркнуто бюргерский уют – деревянная облицовка стен, массивные, не покрытые скатертями столы, старомодные, крепкие, рассчитанные на усидчивых людей скамьи – вое это составляло рамку, вполне достойную доктора Франца Флаухера. Грузный, с широким, тупым, упрямым лбом, сидел он, привычно окруженный людьми с устойчивым положением, с устойчивыми взглядами. В комнате было сумеречно от сигарного дыма и испарений сытных кушаний. Из соседней пивной через открытые окна доносилось пение популярной труппы народных певцов. Слова песни – смесь сентиментальности и обнаженной похоти. За окном темнела небольшая, тесная и угловатая площадь со всемирно знаменитым пивоваренным заводом. На своем обычном крепком деревянном стуле, с таксой у ног, сидел министр – доктор Франц Флаухер, и вокруг него – художники, писатели, ученые. Министр пил, слушал, возился с собакой. Сегодня, накануне процесса Крюгера, он был окружен особенным уважением. Он никогда не скрывал своей ненависти к Крюгеру. И вот теперь для всех должно было стать ясным, что этот человек с извращенными художественными вкусами и в своей личной жизни был извращен и испорчен.
Оставив окровавленного тритона корчиться на земле, гремлины накинулись на блестящее изобретение, и через некоторое время не осталось ни одного целого зеркала или кристалла.
Он видел эту девушку перед собой, видел, как она вприпрыжку спускалась по лестнице. Ее прыгающая походка вообще не вязалась со всей ее женственной фигурой. Лицо – широкое и круглое, собственно говоря, лицо крестьянской девушки, обрамленное густыми белокурыми, далеко не безукоризненно причесанными волосами, широко открытые серые глаза со смущающим выражением углубленности и рассеянности. Вообще же довольно наивное лицо. Нелегко бывало иметь с этим человеком дело. Она была невероятно дика, совершенно равнодушна ко всему внешнему, пока это внешнее не хватало ее за горло, небрежно, компрометирующе неряшливо одета. К тому же периодически страдала приступами чувственности, тяготившими его своей необузданностью. Но его безупречное художественное чутье, несмотря на все эти почти невыносимые для него свойства, влекло его к ней, притягиваемое ее неуверенной, идущей словно ощупью, но всегда безошибочно верной целеустремленностью в области искусства. Он причислял эту чувственную, нескладную женщину, вполне подходившую под понятие, вкладываемое мюнхенцами в термин «чужачка», и влачившую жалкое существование с помощью плохо и нерегулярно оплачиваемых уроков в мюнхенской рисовальной школе, – к немногим настоящим художникам современной эпохи. Художница творила с трудом, с колебаниями и срывами; снова и снова уничтожала написанное. Цели и методы были трудно доступны постороннему. Но он чувствовал в ее произведениях бесспорное, неповторимое, настоящее дарование. Возможно, что именно эта ее принадлежность к настоящему искусству создавала какой-то тормоз, мешала ему, не раздумывая, сойтись с ней, как он сходился с другими женщинами. Девушка страдала от этого и, ввиду проявляемой им непонятной пассивности, как-то без разбора шла на случайные связи, пока, наконец, пропуск уроков, а прежде всего, конечно, приобретение государственным музеем ее картины, не заставили школьное начальство возбудить против нее дисциплинарное дело, во время которого он и принес ту злополучную и к тому же оказавшуюся излишней присягу.
– А ты как думаешь? Ты видела? Или мне заставить их повторить все сначала?
Потом, подумав, послал вызов Волину – своему заместителю. «Ну что ж, надо принимать меры».
– Вы что, товарищ лейтенант!..
Ким восстановил в памяти схему оперативной обстановки и, скорее по привычке, чем по необходимости, стал анализировать ее со всех сторон. Судя по обстановке, адмирал принял решение не уклоняться от боя. Это, конечно, мужественный поступок, но стратегически неверный. Чем дольше противник будет гоняться за ними по пространству, тем больше вероятность того, что на помощь Аффену успеет прийти флот Содружества. Что касается тактики предстоящего боя, то информации пока слишком мало, надо попросить Виллана уговорить адмирала поделиться более подробно своими планами, и сделать это надо как можно быстрее, каждая минута промедления – это полчаса упущенного времени. Ким вызвал Виллана и поделился с ним своими соображениями. Виллан сразу ухватил суть, попросил подождать, пока он переговорит с адмиралом, а через несколько минут вызвал Кима на мостик флагмана.
– Ах, сударыня! По законам Аффена мужчиной я буду считаться лишь через два часа.
Верховный воин задумался. Уж очень заманчиво выглядела возникшая ситуация, и пока он не мог найти изъянов в разработанном плане, но все-таки надо каким-то образом подстраховаться.
Мой попутчик чуть не силой заставил меня взять букет цветов, который был у него в руке:
Старуха унесла чашку, сняла с табурета матерчатую салфетку, чтобы стряхнуть ее, и, проходя мимо меня, сделала знак глазами в сторону больного, но я так и не понял, что она хотела сказать этим.
– Хорошо. Говорите.
– Я просто хочу сказать, что неведение пагубно, Урза, – добавил юноша, благодарно взглянув на возлюбленную.
Содружество находилось в стации формирования, политики до сих пор не смогли в полной мере согласовать все организационные вопросы, это же относилось и к Объединенному штабу. Структура его была еще не отработана и обязанности не распределены полностью, именно по этой причине основная нагрузка легла на командующих флотами. Тец это, конечно, прекрасно осознавал, но в будущем структура должна была заработать в полную силу, и тогда польза от нее будет несомненной, полагал он.
Не обращая внимания на предсмертные хрипы, Ксанча подобрала оружие и направилась к самому высокому строению в центре деревни. По пути она то и дело прислушивалась, не звенит ли где цепь Ратипа, но округу оглашали только стоны раненых и треск пожаров.
– Подожди еще полчаса. Нам не поступил код адмирала. Мы все еще ждем. А пока посмотрим здесь. Впрочем, дальше уже можно не смотреть, вот она.
Когда я открыл дверь и вошел в комнату, Панков замолчал. Перед старшиной, опустив головы, стояли связисты Сирадж Мамедов и Керем Фейзи оглы. Лица у обоих были красны, как кожура граната.
Пойдем, я покажу тебе, что я узнал, пока тебя не было. А Ашнод! Подожди, я покажу тебе Ашнод – змею, которую ты пригрел на груди. Она была твоей самой большой ошибкой и их первой победой.
Именно им после длительного путешествия по планетам Содружества посчастливилось посетить станцию «Хитон». Так как визит на станцию изначально согласовывался с высокими инстанциями и главным условием было оговорено некоторое инкогнито, то торжественного приема не наблюдалось, и вообще мало кто из служб обладал всей полнотой информации.
– Устали? Ну что ж, место у вас удобное, постель чистая, можете отдыхать сколько угодно. Здесь никто не побеспокоит. На передовой мы изматываемся от бессонницы, а здесь – от отдыха.
Тут Кленк расхохотался. Он хохотал, хотя этот смех потрясал все его тело и усиливал боли. Хохотал долго, оттого что Гартлю все-таки не удалось добиться своего.
– Товарищ лейтенант, куда мы попали? Здесь же кругом немцы!..
– Может, мне не стоит идти с тобой, тебя там, наверное, одного ждут.
Вскочив, Ким начал было доклад, но капитан прервал его.
– В конце концов, тебе можно было бы и сменить специальность, уж коли на то пошло.
Рат нагнулся, чтобы было удобнее разговаривать, загородив собой площадь.
Еще через десять минут оба стояли навытяжку в кабинете у адмирала. Вопреки обыкновению, адмирал не пригласил их присесть, и оба знали, что это очень плохой знак. Если сам адмирал, минуя все звенья структуры управления, вызывает к себе и при этом ведет себя вполне официально, значит, на это есть серьезные причины.
– Я стал молиться богам…
Ксанча не сомневалась в гениальности Урзы Изобретателя, но опасалась за его рассудок всякий раз, когда он начинал разговаривать с механической фигуркой своего брата. Мироходец полагал, что каждый момент времени содержит в себе все предыдущие, и был уверен, что когда-нибудь научится не только воссоздавать прошлое, но и, проникая в него изменять события. Он сможет говорить с механическими миниатюрами, раскроет Мишре все тайны своего сердца, и младший брат ответит ему. В этом он был так же уверен, как в том, что солнце всходит на востоке.
Мироходец отрицательно покачал головой.
Забравшись внутрь домовины, Ким перевел дух и принялся рассматривать свою добычу. Два кожистых яйца были уже растерзаны, но еще два остались в неприкосновенности. Сегодня он попытается развести небольшой костерок и приготовить этот деликатес. Перекусив плодами игрисса, он стал прикидывать, где и как ему развести огонь, но в это время снаружи послышались возмущенные крики птиц. Ким осторожно выглянул наружу и едва успел увернуться от стремительной атаки. Этого он никак не ожидал, и сначала ему пришло в голову, что это кулонг натравил на него местных пернатых в отместку за отобранные яйца. Немного проанализировав ситуацию, Ким решил, что этого не может быть, а птицы здесь собираются по какой-то другой причине. Может, у них слет по передаче птичьего опыта?
Тюверлен не сделал никакой попытки вмешаться. Он давно разгадал комика Гирля и не был удивлен. Он был рад, что для него теперь все это дело окончательно ликвидировано. Пфаундлеру же, хотя в лице комика Гирля он терял тот столп, на котором держалась вся постановка, такой исход был даже по душе. Теперь дело было решенное – можно было вычеркнуть это дурацкое название «Касперль в классовой борьбе». Теперь, согласно велениям самой судьбы, оставалось «Выше некуда!», Разговаривая с Гирлем, он уже мысленно набросал соответствующую заметку для газеты. Полный решимости и энергии, он обратился к растерявшемуся помощнику режиссера: «Ну, что случилось? Репетируется следующая картина!» Он бранился, торопил. Началась перестановка, дикая толчея рабочих, артистов, декораций, кулис, музыкантов, всевозможных людей в белых халатах. В пять минут были установлены декорации для следующей сцены, «Натюрморт», в которой голые девицы воплощали разные кушанья. Они уже стояли в ожидании, готовясь судорожными шажками, под звуки дурацкой музыки, пройти по сцене. У одной вместо рук были клешни омара, у другой над задом торчали фазаньи перья, третья хлопала, открывая и закрывая их, створками устричной раковины. Не считая этих атрибутов, девицы были голые. Все сводилось к тому, чтобы сцена к концу действия представляла собой гигантский заманчиво накрытый стол, на котором красовались бы голые женщины и чудовищно увеличенные изображения лакомых блюд. Это была картина целиком в стиле «Выше некуда!» и совершенно во вкусе г-на Пфаундлера. Все на сцене стояло наготове. «Начинать!» – скомандовал Пфаундлер. Прозвенел режиссерский звонок.
– Копай, – проскрежетал он.
Не поняв, почему майор так язвительно говорит со мной, я смолчал. После занятий товарищ, который дал мне ножик, спросил:
– Вот-вот. О чем я и пытаюсь тебе сказать.
Он был слишком мягок, недостаточно энергичен – в этом крылась причина всех зол. Он распустился, не выполнял долга, который возлагали на него его способности. Все давалось слишком легко – вот в чем было дело. Редко он испытывал недостаток в деньгах, обладал хорошей внешностью, женщины баловали его, литературный стиль легко и удачно приспособлялся и вопросам искусства, которые он стремился осветить. Своих более резких и менее удобных взглядов он не высказывал. В его книгах не было ни одного слова, которого он с чистой совестью не мог бы отстаивать, но в них не было и многого такого, что неохотно стали бы слушать, о чем заявлять было бы неудобно. Были истины, о которых он догадывался и которые тщательно скрывал от самого себя, а тем более от своих друзей. У него был только один настоящий друг, Каспар Прекль, инженер «Баварских автомобильных заводов», немного мрачный, небрежно одевавшийся человек, с явными склонностями к политике и к искусству, человек неукротимой воли, фанатик. Каспар Прекль часто упрекал Мартина в лени, и случалось, что под настойчивым взглядом молодого инженера, все же очень к нему привязанного, Мартин Крюгер самому себе начинал казаться каким-то шарлатаном.
Ответ: Не знаю.
– Принеси мне воды, девочка, – еле шевеля растрескавшимися губами, прошептал Мироходец.
– Чего ради вы оставили меня в кабинете министров?
– Неужели все так плохо? Среди них нет ни одного человека, который действительно стремится к благородной цели? – удивился Ким.
– Стой здесь. Мин, сходи взгляни.
– Если так, то ты обязан поверить мне, Рат, иначе Урза не поверит тебе. И тогда я не знаю, что он сделает с нами.
– Вот вам ваша «литература». Я должен был положиться на свой нюх.
– И как теперь попасть в Койлос?
Каспар Прекль не стал упрашивать, промолчал, не шевельнулся. Оказалось, что именно так и следовало вести себя. Ибо через некоторое время больной произнес:
– Подбери контон толковых бойцов, они будут действовать глубоко в тылу крахтов. Надо уничтожить одного воина-крахта, когда он будет учиться воевать. План и коды связи тебе даст мой первый помощник. Да будут чисты твои помыслы.
– Мы улетим сами, в моем шаре.
Ким вздохнул, посмотрел на Дранона:
– И последний вопрос, лейтенант. Каков прогноз относительно намеченных маневров флотов?
Я не знал, из-за чего расстроились отношения у начальника штаба с телефонисткой, да меня это п не интересовало, не любитель я вмешиваться в чужие дела, но одно удивляло: как могла Маша встречаться с человеком, который по возрасту годился ей в отцы? И потом, телефонистка слыла самой красивой девушкой в полку, майора же едва ли кто мог назвать симпатичным: у него было вытянутое лицо, челюсти выдавались вперед, шея, казалось,
– Если бы у тебя была сотня таких, – отряхнув с колен пыль, произнесла она низким, почти хриплым голосом, – ты мог бы сразиться с демонами, но ты бессилен перед Всевышним…
– Слушай, все это очень серьезно. Почему-то мне кажется, что нас не в развлекательное путешествие отправляют, так что шансы у нас выйти сухими из воды сильно повысятся, если мы поймем, что к чему.
– Майора фон Гюнтера? – переспросил Тони Ридлер. – Как же вы воспретите Гюнтеру открытое пребывание в моем имении, дорогой Кленк, раз мне это доставляет удовольствие?
– А когда спустится Урза?
Приземлившись на широкие мраморные ступени крыльца, крылатый воин проследовал внутрь дворца, не сказав девушке ни слова. Ноги все еще не слушались ее, и Ксанче пришлось опуститься на колени. Сзади послышался шелест крыльев.
Найдет ли он в себе достаточно спокойствия сегодня, чтобы продолжать работу над «Историей беззаконий»? Дьявольски трудно оторвать мысли от Крюгера, от самого себя. Если он хочет действительно закончить книгу, нужно когда-нибудь оторваться от дел и хоть на два месяца укрыться в спокойной обстановке.
Она вспомнила бесчисленные разговоры на сексуальные темы, которые велись с ней и при ней. В те времена любили многословно и подробно обсуждать эти вопросы. Вспомнился ей совсем мимолетно и случай, пережитый много лет назад, в детстве, и лишь изредка жутко, мрачно и неясно всплывавший сквозь дымку памяти. Вспомнилась и одна фраза Тюверлена: пить без жажды, творить без вдохновения, спать с женщиной без сердечного влечения – вот наиболее распространенные пороки нынешнего десятилетия. Она так была поглощена своими мыслями, что растерянно подняла глаза, когда ее спросили, не желает ли она, чтобы ей сделали маникюр. Нет, она не желала. Кожа ее рук снова огрубела, ногти стали четырехугольными, – так ей нравилось.
– Ты-то хоть понимаешь, что происходит?
Здесь был твердый путь.
Ресурсов у исследователей на планете не хватало, поэтому обследование хищников отложили до лучших времен, но климат планеты стал целенаправленно меняться, и площадь болот начала уменьшаться, а следовательно, появилась пока еще гипотетическая вероятность расселения смертельно опасных хищников. Тогда и решили организовать еще один полигон, на котором будут исследоваться агрессивные формы жизни планеты, и в первую очередь получившие печальную известность хищники. Но лишь когда удалось добыть первые экземпляры животных, стало понятно, почему с ними не могли справиться. У горгуней, так назвали их впоследствии, было совершенно уникальное строение клеток, не имеющее аналогов на планете и дающее им такие способности, которые трудно даже вообразить. Их метаболизм под воздействием некоторых веществ, вырабатываемых определенными железами, мог взрывообразно ускоряться в сотни раз, и это несмотря на и так запредельные его показатели. Мышечные ткани позволяли горгуни развивать огромную скорость, а строение скелета – в значительной степени изменять свою форму, что еще больше повышало эффективность мышц. Но самый большой интерес вызвало наличие у них мощных ментальных способностей – именно это делало из них непобедимых противников. Во-первых, они наперед знали все действия своих жертв, во-вторых, благодаря этому степень маскировки у них была совершенна, им не надо было непрерывно следить за жертвой, они знали о ней все и в любой момент. В-третьих, нападая семейной группой, они отлично согласовывали свои действия. Это действительно была идеальная машина для убийства Просто счастье, что ареал их обитания ограничивался только этой частью джунглей.
Созинна была Сестрой Серры, то есть фрейлиной Госпожи, и жила во дворце. Весь этот мир представлял собой скопление островов, свободно парящих среди золотистых облаков. Один из таких островов и занимал дворец Госпожи.
Урза не смотрел на нее. Ксанча знала много слов, обозначающих безумие. Все они подходили для описания этого странного человека. Он спас ей жизнь и обладал какой-то неведомой силой, таящейся в его удивительных глазах, исходящей от всего его облика, силой, заставившей ее, пусть лишь на долю секунды, поверить в то, что она действительно была рождена, и на мгновение опуститься" на самое дно своей памяти.
Пробираясь сквозь толпу посетителей ресторана – людей с высшим университетским образованием, учителей гимназии, газетных редакторов, крупных чиновников, знавших друг друга уже много лет, – Кленк сквозь дым и чад разглядывал стол, за которым сидели чиновники его министерства. Все у них было кислое, потрепанное, поношенное – и лицо и платье. Тут не приходилось удивляться: жалование они получали грошовое, у них были жены и дети, в эти годы инфляции тяжело приходилось как с продовольствием, так и с одеждой. Многие приближались к тому возрасту, когда чиновников увольняют в отставку. Перед войной у них было прекрасное положение, и они могли твердо рассчитывать на крупную пенсию и обеспеченную старость. Сейчас даже привычный вечер в «Братвурстглеккеле» являлся роскошью. Им приходилось десять раз обдумать, какую сигару они могут себе позволить. Да и работы у них значительно прибавилось. Виной этому, как и всему дурному, был новый государственный строй. Он подточил корни нравственности, увеличил число преступлений. А кому от этого прибавилось работы? Разумеется, им. На каждого приходилось сейчас втрое, вчетверо больше документов, требовавших просмотра, у каждого из них на завтрашний день был назначен разбор восьми, а то и десяти дел.
– Теперь лучше, – ответил я.
На станцию Видов прибыл четыре месяца назад и сразу попал в бесконечный водоворот боевой подготовки. Чтобы повысить обороноспособность, командование использовало ситуацию на все сто. Задача звена, в которое он был назначен, заключалась в ежедневном патрулировании пространства в стороне от станции, в случае нападения звено должно было по возможности, не ввязываясь в бой, прорваться в тылы противника. А вот дальше нужно было действовать по обстоятельствам. Предположительно там мог находиться транспорт, выполняющий определенную работу, и необходимо было сделать все, чтобы не дать ему эту работу закончить. Наиболее определенной частью этого плана был прорыв в тылы противника, именно к этому моменту звено готовилось на тренажерах в перерывах между несением службы в патруле. Постоянно меняя в симуляторах действия виртуального противника, они до автоматизма отрабатывали различные схемы обхода.
– Внимание, звено. Противник вторгся небольшими силами. От точки выхода в нашем направлении выдвигается заслон, встреча примерно через полтора часа, за десять минут до встречи применяем план «Решето».
– А вдруг в результате проведения конкурса вы не получите право разработки? Никто не может гарантировать вашей компании положительный результат.
– Ксанча! Просыпайся. – Юноша откинул край одеяла. – Посмотри, какая красота! Гигантский мемориал.
– Здравствуй, мама, – подскочил Виллан и чмокнул женщину в щеку. – Там новости по головизору, я посмотрю. – И он тут же вернулся обратно.
Луна спряталась за высокими деревьями, и непроглядная ночная темнота окружила молчаливые фигуры путников, сидящих у костра. Ратип то и дело зябко поводил плечами, кутался в плащ и смотрел на догорающие угли. Огонь потихоньку умирал, поддерживать его было уже нечем, а идти за хворостом не хотелось. Ксанча видела, как Рат пытается побороть усталость. Веки его слипались, он клевал носом, но каждый раз, когда чувствовал, что вот-вот впадет в забытье, вздрагивал и тер покрасневшие глаза. Наконец усталость взяла верх, голова его упала на грудь, им овладел сон. Ксанча осторожно коснулась локтя юноши, но он не пошевелился. Тогда она уложила его на сухую траву, возможно лучшее ложе, на каком ему приходилось спать в последнее время, и увидела, как крепко он прижимает руки к груди. Ей подумалось, что такое напряжение очень свойственно Урзе, его безумию, хотя, возможно, совесть Рата отягощена не меньшим грузом. Даже если он солгал ей и Ассору, было видно, что этот юноша прошел суровые испытания. Его лохмотья, грязные и вонючие, были когда-то добротной одеждой, а на обуви некогда красовались дорогие застежки. Если бы Ксанча была мудрее, то прочитала бы истинную историю Рата, озаренную светом последних, догорающих углей. Но она больше знала о далеких мирах, чем об обычной жизни. За два с половиной столетия, которые они с Урзой провели в Доминарии, – дольше они не задерживались ни в одном из миров – она научилась читать и путешествовала при любой возможности, но единственное, что узнала наверняка, это то, что слишком многое еще остается для нее неизведанным.
– Да уж. Ремонтом тут заниматься бессмысленно, – заключил Дранон. – А это действительно малый реактор столько натворил?
– Вы самовольно перевели управление бота в ручной режим? Подключите дистанционное управление и покиньте кабину.
– Почему раньше не сообщили об этом?
Произнеся это, фирексийка тут же выругала себя за бестактность, но было уже поздно. К тому же природное любопытство не давало ей покоя. В большинстве миров, где ей довелось побывать, люди жили в соседстве с гномами, эльфами и другими расами. Любовь там если не была запрещена, то по крайней мере не приветствовалась. А в мире, где восход солнца мог разрушить гармонию, такое чувство вообще казалось невозможным.
– Не скажу, что я вам доверяю, – протянул он, подавая девушке свой плащ, – ну да ладно… Быстро влезайте в повозку. Странные нынче времена. Плохие времена. Нельзя доверять человеческому слову. Но на все воля Авохира. Я выведу вас из Медрана, а Авохир будет мне судьей, если я не прав.
– Вот и мне только мама пишет…
– Странно, а я ничего не чувствую. Чешите сильнее. Не бойтесь, мне не больно.
Подчеркнуто бюргерский уют – деревянная облицовка стен, массивные, не покрытые скатертями столы, старомодные, крепкие, рассчитанные на усидчивых людей скамьи – вое это составляло рамку, вполне достойную доктора Франца Флаухера. Грузный, с широким, тупым, упрямым лбом, сидел он, привычно окруженный людьми с устойчивым положением, с устойчивыми взглядами. В комнате было сумеречно от сигарного дыма и испарений сытных кушаний. Из соседней пивной через открытые окна доносилось пение популярной труппы народных певцов. Слова песни – смесь сентиментальности и обнаженной похоти. За окном темнела небольшая, тесная и угловатая площадь со всемирно знаменитым пивоваренным заводом. На своем обычном крепком деревянном стуле, с таксой у ног, сидел министр – доктор Франц Флаухер, и вокруг него – художники, писатели, ученые. Министр пил, слушал, возился с собакой. Сегодня, накануне процесса Крюгера, он был окружен особенным уважением. Он никогда не скрывал своей ненависти к Крюгеру. И вот теперь для всех должно было стать ясным, что этот человек с извращенными художественными вкусами и в своей личной жизни был извращен и испорчен.
– Не больше, чем если бы мы вообще не приходили сюда.
Я надел сапоги и шагнул к шифоньеру, распахнул дверцу и – инстинктивно отпрянул в сторону, так как в тот же миг грохнул выстрел и мимо уха вжикнула пуля. Я выхватил пистолет, выпустил в открытую дверцу шифоньера три пули подряд. Из-за одежды, висевшей на вешалке, послышалась брань, потом медленно открылась другая дверца шифоньера, и из него на пол вывалился человек в форме гитлеровского офицера. Он снова закашлял, пальцы его судорожно зашарили по полу, словно ища, за что бы зацепиться.
– Тем не менее, – снова заговорил он, и Иоганна поняла, как трудно ему было сказать это, – тем не менее перемещение Гартля, как он, Гейер, и писал ей, именно это наглое перемещение его открывает новый путь. Возможно, если намекнуть Гартлю, что они согласны взять назад ходатайство о пересмотре дела, то Гартля удастся смягчить. Он ведь теперь референт по вопросам о помиловании. Если отказаться от пересмотра, от реабилитации, признать в какой-то мере приговор Гартля, – быть может, он и поддержит ходатайство о помиловании. Это унизительный торг, но, если Иоганна всерьез желает этого, он все же прощупает Гартля.
– Товарищ лейтенант, Тоня погибла!..
– Нормально. А что могло случиться?
– Может, попытаться задержать проект на предмет экспертизы, а потом и вовсе похоронить его?
Из штаба полка передали приказ расположиться в уцелевших домах на отдых. Приказ этот пришел как нельзя кстати. Уставшие за дни непрерывных боев, промокшие до нитки, бойцы сушили одежду, курили, обсуждали недружелюбные действия небесной канцелярии.
– Она обречена. А сейчас есть более важные вопросы. Я нашел свое место здесь, в Эквилоре. Здесь собрано так много знаний, но их не используют! Этим людям нужен лидер, который способен превратить Эквилор в жемчужину вселенной. Я хочу и могу сделать это!