ГРЕЙДЕРЕРУ ХОТЕЛОСЬ НАРИСОВАТЬ ПЕТРА

Солдат опустился на землю и пополз к траншее. Я, еще крепче сжав рукоятку пистолета, следил за ним.
– Решай. Он хочет понять, стоишь ли ты того, чтобы рискнуть.
Отчаянную ругань затеял старик Лехнер с сыном и теперь, когда тот вернулся домой. Они одни во всем виноваты, «товарищи» эти самые. Красные собаки! Он бранил Анни и Прекля, этого «чужака», заявил, что непременно запишется в Партию «истинных германцев». Бени отвечал спокойно, короткими, вескими фразами. Именно такие веские фразы обычно и выводили старика Лехнера из себя. Но сегодня он, наоборот, казался спокойным. У него была тайна, и это радовало его. Видя, что денег у него становится все меньше, он купил себе железнодорожный билет в Голландию, – билет в оба конца, действительный в течение двух месяцев. Написал голландцу, что желал бы лично для себя еще раз сфотографировать ларец, и голландец не возражал, ставя только условием, чтобы г-н Лехнер не опубликовывал этого снимка в журналах. С этим письмом в кармане, да еще с книжечкой проездных билетов, да еще с выпиской из реестров управления недвижимостями, подтверждавшей, что дом на Унтерангере принадлежит ему, Каэтан Лехнер испытывал некоторый подаем настроения. Он все-таки, несмотря ни на что, был человеком с положением, который мог себе позволить так, просто ради удовольствия, прокатиться в Голландию. Соответственно этому он удовлетворился руганью, не слишком продолжительной, и вскоре смягчился. Отец и сын мирно провели вечер за пивом, булочками к редькой.
– Господин лейтенант, попытайтесь меня понять. Так уж сложилось, что за свою короткую службу я успел ознакомиться с работой вашей службы и не скажу, что это мне понравилось. Единственные выводы, которые я сделал в результате, – это ни при каких обстоятельствах не иметь с вашей службой никаких отношений. Так что прошу прощения, но никаких документов я подписывать не буду, тем более что все это изначально по меньшей мере странно.
– Итак, вы хотите поглядеть на мои картины? – спросил он. – Обращаю ваше внимание на то, что это не вполне безопасно. Я могу вскрыть человеку сердце на семь тысяч лет. Считаю нужным отметить, что мне случалось уже спускать людей в ватерклозет. Вполне возможно, что мне, если вы явились из холодного любопытства, придется спустить и вас туда же. Тогда у вас мало шансов останется на Страшном суде.
– А ты куда?
– Ну вспомнил что-нибудь? – Ким легонько пожал плечами. В лице старлея что-то неуловимо изменилось, и на него смотрел уже жесткий, волевой человек. – Ты вот что, фокусы свои бросай, со мной такой финт не пройдет. Если что забыл, так мы тебе вспомнить поможем. Напомним кое-какие факты твоей биографии.
– В частях не до пируэтов. Служить надо. Налетаешься до тошноты, а потом разве лишний раз полезешь в симулятор? Вот в тренажерный зал ходили постоянно. Может, там с тобой потренируемся?
Кленк, прогнав танцовщицу, лежал слабый, удовлетворенный, во власти смутные, быстро мелькающих мыслей. Он думал о своем рабочем кабинете в министерстве, о предполагавшихся переговорах с его вюртембертским коллегий, о тайном советнике Бихлере, о своем сыне Симоне, парнишке, здорово уже поднимавшем голову. Он давно уже не видел сына. Откровенно говоря, ему приятно было бы видеть его здесь, подле себя. Сын, вероятно, не был бы так бесшумен и заботлив, как жена. Все же ему было бы приятнее, если бы вокруг кровати топал своими крепкими ногами его парень, а не ходила на цыпочках эта тихая женщина. И он доглядел на нее недобрыми глазами.
– Это может означать только то, что после подписания такого документа меня ознакомят с сутью проводимой операции и разъяснят мои обязанности.
– Звучит логично, – уступила Ксанча, – если бы мы только смогли узнать, как давно он создал Фирексию…
– Красиво, – без особого энтузиазма согласилась Ксанча, думая лишь о том, как бы поскорее найти Урзу и сбежать из этого уж слишком совершенного мира. – Это, наверное, очень тяжело – не знать где твой возлюбленный, что он делает. Ведь, если с ним что-нибудь случится, ты даже не узнаешь, – хитрила фирексийка. – Хотя если он подарил тебе символ своей любви, то, конечно, не забыл тебя. Скорее всего, Кенидьерн ищет тебя и не может отыскать… Но знаешь, иногда бывают обстоятельства, когда даже совершенные существа отвлекаются…
Тюверлен не сделал никакой попытки вмешаться. Он давно разгадал комика Гирля и не был удивлен. Он был рад, что для него теперь все это дело окончательно ликвидировано. Пфаундлеру же, хотя в лице комика Гирля он терял тот столп, на котором держалась вся постановка, такой исход был даже по душе. Теперь дело было решенное – можно было вычеркнуть это дурацкое название «Касперль в классовой борьбе». Теперь, согласно велениям самой судьбы, оставалось «Выше некуда!», Разговаривая с Гирлем, он уже мысленно набросал соответствующую заметку для газеты. Полный решимости и энергии, он обратился к растерявшемуся помощнику режиссера: «Ну, что случилось? Репетируется следующая картина!» Он бранился, торопил. Началась перестановка, дикая толчея рабочих, артистов, декораций, кулис, музыкантов, всевозможных людей в белых халатах. В пять минут были установлены декорации для следующей сцены, «Натюрморт», в которой голые девицы воплощали разные кушанья. Они уже стояли в ожидании, готовясь судорожными шажками, под звуки дурацкой музыки, пройти по сцене. У одной вместо рук были клешни омара, у другой над задом торчали фазаньи перья, третья хлопала, открывая и закрывая их, створками устричной раковины. Не считая этих атрибутов, девицы были голые. Все сводилось к тому, чтобы сцена к концу действия представляла собой гигантский заманчиво накрытый стол, на котором красовались бы голые женщины и чудовищно увеличенные изображения лакомых блюд. Это была картина целиком в стиле «Выше некуда!» и совершенно во вкусе г-на Пфаундлера. Все на сцене стояло наготове. «Начинать!» – скомандовал Пфаундлер. Прозвенел режиссерский звонок.
Заминка у «синих», но они уже знают, и время на тест не тратят, заправщик сразу метнулся за инструментом.
– Да уж. Ремонтом тут заниматься бессмысленно, – заключил Дранон. – А это действительно малый реактор столько натворил?
Хмурое серое небо вдруг озарилось нестерпимо ярким светом.
– Рапорта нет, сказано все было устно. Согласно правилам расследования нарушения гражданских законов военнослужащими, мы можем не оглашать имя курсанта.
– Адмирал Тец?
Ксанче показалось, что между мужчинами возникла необъяснимая мистическая связь. Она уже не знала, кто перед ней – эфуандский раб и Мироходец или два родных брата.
Проводив Аламора взглядом, королева снова повернулась к Киму:
Присяжный Каэтан Лехнер вел себя очень беспокойно, ежеминутно поглаживал низко заросшие бачки, вытаскивал пестрый платок, сморкался, вздыхал. Не только из-за жары: вся эта история волновала его. С одной стороны, он, как добропорядочный гражданин, склонен был отправить Крюгера в тюрьму, ибо право и порядок должны быть незыблемы. С другой же стороны, он понимал «чужака», испытывал даже сострадание к нему. Его собственное дело тесно соприкасалось с областью искусства; он умел так реставрировать попорченную драгоценную старинную мебель, что знатоки приходили в восторг; часто имел дело с «чужаками», имел возможность знакомиться с их жизнью. Да кроме того, у его дочери Анни было знакомство, связь, так называемый роман, с человеком, которого он волей-неволей принужден был считать «чужаком». Он ругался по этому поводу с Анни изо дня в день, иногда даже весьма грубо, но, в сущности, был терпелив. У него, Каэтана Лехнера, был свой жизненный опыт. Часто во время ярмарки, бродя по лавкам старьевщиков, он находил мебель, на вид так хорошо сохранившуюся, словно она могла простоять еще двадцать-тридцать лет. Но при тщательном исследовании она оказывалась источенной червями, и было просто чудом или обманом то, что она не разваливается. Жизнь, знаете, сложная штука, даже и для такого умника, как этот доктор Крюгер, особенно если человек по самой природе своей «чужак». Присяжный Лехнер своими водянисто-голубыми глазами глядел на обвиняемого, разглаживал бачки, фыркал носом, сморкался в пестрый платок, вздыхал.
«Я бессмертен и буду путешествовать по мирам до тех пор, пока не найду Фирексию, как бы долог и тяжек ни был мой путь. И я отомщу им за брата!»
Среди слушавших Гартля были и Пятый евангелист и доктор Зонтаг, главный редактор «Генеральанцейгера». Доктор Зонтаг нервно дергал шнурок пенсне, надевал его, снимал, пытался читать на лице Рейндля. Но Рейндль с неприятным упорством не сводил выпуклых глаз с Гартля, и доктору Зонтагу не удавалось на его совершенно спокойном лице уловить ни одобрения, ни порицания. Среди слушателей Гартля был и бесшумный, элегантный г-н фон Дитрам. Дела нового председателя кабинета министров шли неплохо, он пускал тонкие, но цепкие корни. О нем почти не было слышно. Его друзья любили повторять, что «лучший председатель кабинета – это тот, о котором не говорят». Гартль излагал свою точку зрения, и фон Дитрам незаметно заглядывал в лицо Пятого евангелиста. Одно было ясно: удержать Кленка было невозможно. Гартль – а у него нюх был хороший, – разговаривал так, словно он уже сидел в министерском кресле.
Возражений не последовало; все прекрасно понимали, что в этом бою им просто повезло, и по большому счету, противопоставить противнику было нечего.
Пока эти мысли мелькали у нее в голове, безбрежным потоком заливали ее фразы матери: ноющие, обличительные, умоляющие, твердящие о родственной связи, позоре, душевной чуткости. Как, собственно, Иоганна живет? Безалаберно, без достаточного ухода. Пусть она разведется, выйдет за порядочного человека. Или, раз уж она живет с таким человеком, как. Гессрейтер, пусть добьется хотя бы того, чтобы он хорошенько обеспечил ее. И как она ходит – все еще с длинными волосами. Это старит ее по меньшей мере на десять лет. Совершенно необходимо, чтобы за ней приглядывал положительный человек. Она стара, опытна, миролюбива. Всегда готова помочь Иоганне.
Наиболее защищенное место между корней деревьев, которые в месте сочленения образовывали козырек и, таким образом, защищали от дождя, но, видимо, местная живность считала так же, и поэтому, когда Ким осветил одно из таких убежищ, он понял, что просто не рискнет туда залезть. Вторую рекомендацию ждала участь первой.
Вслед за этим суд занялся выяснением подробностей вечеринки, предшествовавшей злополучной поездке на автомобиле. Эта вечеринка происходила в последний год войны. Одна дама, родом из Вены, пригласила к себе человек тридцать гостей. Квартира была убрана мило, без особых претензий. Пили, танцевали. Жильцы из нижней квартиры, по ряду причин относившиеся к венке недоброжелательно, вызвали полицию, – было-де величайшим безобразием пить и плясать во время войны. Полиция переписала гостей. Лиц, по возрасту подлежащих призыву в армию и не имевших протекции, несмотря на признанную ранее непригодность к военной службе или «броню», вскоре после того отправили на фронт.
– Прошу меня простить, но не стоит дальше развивать эту тему. Забудьте об этом, я уже сказал вам, что у нас есть серьезные претензии к качеству выпущенной вами продукции, поэтому я просто советую не проводить по этому поводу торжественных мероприятий и уж тем более не приглашать на него ответственных лиц.
Оно началось в мире, названия которого Ксанча так и не узнала. Возможно, жрецы-исследователи знали названия миров, когда в них прибывали, но как только они обнаруживали что-либо ценное для Фирексии, то сразу же вызывали землеройные машины, механических носильщиков и гремлинов с тритонами, а им было абсолютно не важно, куда их доставляли.
– В политике, Ким, иногда невозможно воспользоваться своим влиянием относительно родственников.
– А почему ты думаешь, что все, во что веришь ты, – истина, а все, что говорю я, – чушь? Еще в Храме Плоти мне начала сниться Доминария. Я знаю аргивский с того самого момента, как меня выудили из чана. Подумай над этим! Значит, есть что-то в этом мире, что заставляет фирексийцев возвращаться сюда. Сначала война с транами, потом – вы с Мишрой. Теперь третья попытка. Правда, сейчас вместо больших войн они развязывают множество маленьких. Если бы ты слушал кого-нибудь кроме себя, то, возможно, быстрее бы понял, что происходит! – кричала Ксанча.
– Да, симпатичные ребята…
Павод включил коммуникатор:
Урза сжал ее запястья:
– Прекрасная интерпретация переговоров миров. Такая оценка имеет право на существование, правда, выводы ты сделал неоднозначные, но, как показала история, так трактовать их тоже возможно, по крайней мере, они не противоречат действительности. У меня сложилось твердое убеждение, что у тебя был достойный учитель. Виден большой потенциал, неужели комиссия по профессиональной ориентации не разглядела твоих способностей?
Спорить он не стал, но и ногу на балку не поставил.
Утерев кровавую пену с лица, она попыталась подняться, все еще не веря, что Урза мог так жестоко обойтись с ней.
– Со мной было бы значительно легче, – нарочито вежливо произнесла Ксанча, – если бы с самого начала я знала всю правду.
Она оторвалась от представления и взглянула на экран:
Консультант покачал головой:
Демон хотел напугать ее, сбить с толку – между металлических пластин у него во лбу сияла сине-зеленая искра, – и это ему почти удалось. Замерев от страха, Ксанча увидела, как искра приближается к ней, и почувствовала, что она коснулась переносицы и проникла прямо в кость. Демон вошел в ее сознание, и сначала Ксанча испытала сильное желание преклонить перед ним колени в благоговейном трепете и повиновении. Джикс обещал Ксанче многое – привилегии, власть, страсть. Он знал, что перед этим мало кто способен устоять, но она устояла. Она нашла выход, разделив свое сознание, что оказалось, впрочем, не так уж и сложно. Если смогли существовать две Ксанчи в одной группе, то в ее голове и подавно.
Единственное, о чем жалел в этот момент Ким, – что он не может видеть старт модуля. Он только почувствовал, как запустились маршевые двигатели и слегка дрогнул корпус, система гравитационных компенсаторов сработала идеально. Ему осталось дорисовать в своем воображении, как пиропатроны отстреливают створки шлюза, атмосфера отсека плотным туманом устремляется в открытый космос, выталкивая модуль из шлюза как пробку из бутылки, а включившиеся двигатели прожигают стенки отсека.
После этого всю ночь шел бой. Не прекратился он и утром. Больше того, разгорелся с новой сплои. Почти сутки мы дрались, не имея и минуты на отдых. Только к вечеру наконец наступило затишье. Меня к этому времени буквально качало от усталости, и я решил воспользоваться передышкой – пошел в дом, где обосновался старшина. Здесь стояла кровать с двумя большими тюфяками из лебяжьего пуха. Сняв сапоги, швырнув их под кровать, прямо в обмундировании я упал на эту райскую постель.
Женщина улыбнулась и повторила:
– У тебя есть другие предложения?
Ким поморщился, сделал вид, что борется с рвотными спазмами, но продолжал молчать.
Ксанча была умным тритоном, сам Джикс говорил ей об этом, и взвешивала каждое слово:
В то время как другие еще в тот же день уехали, Остернахер, Грейдерер и его «зайчонок» остались в Оберфернбахе. Грейдереру хотелось нарисовать Петра – Дайзенбергера. Апостол Петр должен был сидеть, держа большой ключ в одной руке, другой – поглаживал бороду, довольный, сияя блеском маленьких, глубоко запавших глаз. Извозчик Дайзенбергер согласился позировать, но потребовал денег, да к тому же иностранных. Сначала он спросил доллар, ко, когда Грейдерер стал бешено с ним торговаться, потребовал два. Наконец вмешался Остернахер и заплатил ему.
– Не надо сгущать краски, не так все плохо, у нас постоянно увеличивается количество слушателей.
– Капитан приказал продолжать несение вахты.
Ксанча хотела поселиться в таком мире, где ее приняли бы за свою. Урза же грезил только о создании новой армии. В огромной вселенной наверняка нашлось бы место, способное удовлетворить оба эти стремления, но главная проблема, мешавшая им осесть где-нибудь надолго, заключалась в том, что Урза не мог спать. Кошмары преследовали его всюду. Люди, дававшие им приют, вскоре отказывали в ночлеге, напуганные стонами странного постояльца и привидениями, блуждающими по округе. Мироходца боялись. Болезненная худоба, спутанные длинные седые волосы, изможденное бледное лицо, покрытое глубокими морщинами, и, главное, горящие огнем глаза, взгляд которых, казалось, проникал в самую душу. Все говорило о том, что незнакомец если не демон, то уж колдун-то точно.
– Ошибались, – поправил Мироходец. – Во дворце никто ничего не знал о тебе.
Ксанча подумала о том, что каждый раз, когда они с Ратипом уединялись в ее комнате, Урза мог наблюдать за ними.
– Да, мне тоже так показалось. Но в данном случае мы должны пойти им навстречу. Очень уж не хотелось бы, чтобы компания нас подвела.
– Почему же нет? – сказал Тюверлен.
На этом первое занятие закончилось.
– Основная ваша задача – суметь пройти из одного конца комнаты в другой и не повесить на себя ни единой пушинки. Мик – вперед, следом – Дин, далее – Дан.
А произошло следующее. Проверив телефонную линию, ведущую к штабу полка, Сирадж вернулся и увидел, что Керем берет книги с полок, разрывает их на части и сует в горящую печку. Такое отношение к книгам привело Сираджа в ярость. Он кинулся к Керему и начал отбирать у него еще не разорванные тома, чтобы снова сложить их на полку. И тогда в ярость пришел Керем. Слово за слово, и вспыльчивый Керем набросился на Си-раджа, повалил его. На шум прибежал старшина, который находился в другой комнате, и разнял драчунов…
Оставшийся день Ким провел под непрекращающийся крик огромной стаи, которая, видимо, не собиралась разлетаться, и даже наступившая Ночь ничего не изменила. Утро он встретил уже с головной болью – ночью ему приходилось постоянно вскакивать и проверять вход, потому что там непрерывно кто-то скребся и пищал.
– Абсолютно не готова к отражению атаки десанта.
Особенно много времени у Кима заняла адаптация блока управления: старую авионику использовать было нельзя, а новая не содержала описание «Шмеля», и поэтому таблицы параметров драйверов многих устройств приходилось заполнять вручную. Сослуживцы Кима сначала посмеивались над ним, но, по мере того как «Шмель» оживал, они проникались к нему все большим уважением и даже стали предлагать помощь. Постепенно штурмовик становился визитной карточкой ангара, некоторой достопримечательностью на станции. Этому немало способствовал и его внешний вид – было в нем нечто такое, что приковывало взгляд. Хотя по своим техническим данным он сильно уступал современным аппаратам, почему-то казалось, что это далеко не так. Пилоты тоже не остались равнодушны к увлечению Кима и чаще интересовались экспонатом, стоящим в конце ангара. В их среде все настойчивее разгорался спор о достоинствах и недостатках «Шмеля» по сравнению с современными машинами. В конце концов к начальнику технической службы заявилась делегация пилотов с просьбой разрешить демонстрационные полеты на штурмовике. После недолгих согласований с диспетчерской службой такое разрешение было получено.
– Там болото, а из еды только лягушки, – предупредил Урза.
– Ладно, – сказал я старшине, – вы займитесь своими делами, а с ним я сам поговорю.
– Что это значит? – спросила Иоганна, и три бороздки Прорезали ее лоб.
– Я уже в курсе вашего очередного успеха, – сообщил Тец, приглашая его присесть, – однако нам стоит обсудить еще несколько проблем, решение которых не будет столь приятным.
Подойдя к калитке, мужчина насторожился. Мне показалось, что он увидел меня, и я хотел было уже нажать на курок, но внутренний голос подсказал: "Стоп! Не спеши! Стрельнуть всегда успеешь!.."
Бени рассказывал. Он чувствует себя хорошо в положении осветителя при постановке обозрения. Приходится правда, браться за все и здорово работать, к тому же крайне неравномерно: часто целый День нечего Делать, а потом вдруг надо работать целую ночь напролет. Это было не совсем в его духе. Но зато он мог мастерить и возиться, делать опыты. Техника театрального освещения очень отстала, здесь было много неразрешенных задач. Ему пришла в голову одна удивительная штука, нечто совсем новое: он, может быть, скоро сделает заявку на изобретение. Работа интересная, что и говорить. Со стороны товарища Прекля очень любезно, что он устроил ему это.
Шар беззвучно лопнул, и повисшая в воздухе влажная белая пелена стала оседать на лице и плечах девушки. Закашлявшись и отерев с лица белое, Ксанча осмотрелась: закатное солнце уже окрасило прощальными розовыми лучами горную гряду на юге. Удовлетворенно кивнув, девушка отметила, что приземлилась именно там, где планировала, – в королевстве Эфуан Пинкар.
И все собравшиеся в большом деревянном сарае встрепенулись. Было совсем тихо, скуки как не бывало. Они видели на сцене только человека, предавшего своего учителя. Они не вспоминали ни о предательствах, жертвою которых бывали, ни о предательствах, которые сами совершали. Один только боксер Алоис Кутцнер, быть может, взволнованный сильнее всех остальных, подумал о преданном и заключенном в темницу короле Людвиге II.
Ксанча не заставила себя ждать. Взявшись за ложку, она вопросительно взглянула на Урзу.
– А ты, как всегда, упрям и подозрителен.
– Хорошо. Договорились. Тогда до завтра. – И Комов поднялся из-за стола проводить гостя.
Как-то после ужина капитан почувствовал себя как никогда плохо. Температура у него поднялась до тридцати девяти. Он бредил, звал своих ребят. Медсестра дала ему какие-то таблетки, сделала укол. Сосед успокоился и задремал.
Нас провожали, как провожают близких или родных людей…
Но она не уходила. Она даже обратила к нему взор, повернувшись при этом всем лицом и слегка раскрыв рот; спросила через силу, слегка охрипшим голосом:
– Ты же ходил со мной на занятия по «Биадо».
Явилась неожиданная гостья – полная, подвижная женщина – мать Иоганны г-жа Элизабет Крайн-Ледерер. Почтенная дама пытливо повела носом вокруг, многозначительным, полным неодобрения взглядом окинула плохо прибранную комнату, небрежный утренний костюм Иоганны. Ока за несколько лет впервые явилась к дочери, руководствуясь при этом самыми великодушными побуждениями. Под влиянием одного фильма она решила примириться с ней. Три дня сряду за послеполуденным кофе она повествовала своим приятельницам об этом намерении. Итак, она сидела теперь на Штейнсдорфштрассе, у дочери, в полном сознании намеченной цели, представительная, с решительными манерами, с упирающимся в шею двойным подбородком. Из круглого мелкозубого рта обрушивался на дочь поток ее болтовни. Иоганна, то плотнее запахивая пижаму, то поднимая руку к волосам, из опасения, чтобы они не распустились, задавала себе вопрос, что именно у нее в манере держаться и говорить есть общего с матерью. Она знала, что энергия матери только маска, что за ней прячется мелочная, вечно ноющая, самовлюбленная женщина, в течение всей жизни привыкшая заставлять других заботиться о себе. Даже не враждебно, а скорее с интересом естествоиспытателя окидывала Иоганна взглядом своих серых глаз лицо, фигуру матери. Неужели существовала связь, существовала какая-нибудь нить между ними обеими? С холодным любопытством изучала она не перестававшую болтать, полную, рыхлую женщину. Впервые по-настоящему заметила, как та слегка опиралась рукой о колено, как, глядя на собеседник, поворачивалась к нему всем лицом. Да, у нее, Иоганны, были точно такие же жесты. Наверно, и много еще другого у них есть общего, слишком много. Наверно, она, старея, будет все больше становиться похожей на мать. Когда-нибудь, лет через двадцать – тридцать, она будет сидеть вот такая же, настороженная, с напускной решимостью, представительная, с двойным подбородком.
– Можете ли вы точно вспомнить, – неожиданно спросил адвокат, когда экономка вышла, – когда в эту ночь доктор Крюгер пришел к вам? Назовите мне точный час.
– Слушай, принц, если ты сомневаешься в своем выборе, то это не любовь. А если это любовь, тогда прекрати спрашивать мнение окружающих. Помнишь, ты говорил, что у тебя есть возможность самому выбрать спутницу жизни и что этой возможностью ты намерен воспользоваться. Так вот, тебе никто не препятствует в твоем выборе, это очень хорошо, что твои родные тоже ничего не имеют против. У меня сложилось впечатление, что ты долго готовился к отстаиванию своих прав, а когда не обнаружил сопротивления, то растерялся и ищешь подвох. Поверь мне, нет никакого подвоха. Алита – это действительно удача для твоей семьи, вы любите друг друга, и она нравится твоим родителям. Что может быть лучше?
– Не совсем. Если ты напишешь рапорт, в котором не будешь отказываться от факта показаний, но укажешь, что эти факты не соответствуют действительности и ты всего лишь попытался проучить своих товарищей и не учел степень ответственности, то в этом случае следствия не будет. Применить к тебе суровое наказание также будет невозможно. Так как ты еще считаешься несовершеннолетним, наказание понесет твой командир. Ну вот, теперь все, как я сказал, выбор за тобой.
Пока что поверхность планеты использовалась как гигантский военный полигон, где не только испытывались новые виды вооружений, но и проходили подготовку различные специфические подразделения армии.
– Гасан, – спросил Саша, присаживаясь рядом, – ты знаешь, как в полку тяжело переживают гибель Тони?
– Спасибо. – Ким, почувствовав неприязнь, решил быстро закруглиться.
– Значит, кормил соком семян белгалы, смешивая с кровью птиц? Мы как-то не догадались. А вот ты не заметил некоторые странности в их поведении, ну, например, они заранее догадываются о том, что ты хочешь сделать?
– Ну ты даешь! Они сейчас там с ума сойдут, разыскивая такие коды. А ты сам-то их знаешь?
– Сколько эфуандских деревень сгорит за это время?
– «Сказал правду»? Думаешь, я поверил, что ты мужчина? Урза, Мишра, мертвые дядюшки, выкупленные братья, дешевый маскарад… Ты паршивая обманщица, Ксанча.