РАЗ И НАВСЕГДА

– Вы занимайтесь, занимайтесь, – смутился я. – А я еще немного погуляю. Врачи советуют перед сном быть побольше на воздухе.
Ким остался в полной боевой – в легком скафандре, ждал возвращения первой группы машин. Люди потерянно ходили в отдалении от выпускающего, с надеждой поглядывая в его сторону, тихо перебрасывались ничего не значащими фразами, о пилотах никто не говорил. Не верилось, что стартовавшая несколько часов назад, выглядевшая невероятно мощной эскадрилья прекратила свое существование. Переживая за тех, с кем они недавно виделись, никто как-то даже не подумал о нависшей над станцией опасности, а следовательно, и над ними тоже. Станция останется один на один с врагом.
Девушка лишь вздохнула, теребя край одежды.
Атаке крылатых воинов предшествовал ураганный ветер, пригнувший траву и сорвавший с острова над головами замерших в ужасе женщин несколько камней. Видимо, архангелы были хорошими солдатами, потому что решили проверить свое оружие перед его применением. Жаркий белый луч, появившийся из центра сияющего кристалла, сжег сначала небольшой участок травы, а уж затем дрогнул и пополз к ногам Созинны и Ксанчи, оставляя за собой ровную полоску обугленной земли.
Этот манифест он торжественно приколотил к стене в общем зале больницы. Он был написан на белой бумаге.
Монарх вопросительно взглянул на Кима, и тот кратко рассказал, что ему привиделось вечером.
– После того как я первый раз схватил его слишком низко, я ведь уже не мог ничего поделать, – поясняет он. – Ясно, что разумнее всего было закрыть глаза и разыграть мертвого жука. – Он все еще сильно прихрамывал. – Неужели вы сочли бы проявлением храбрости, если бы я предоставил им еще больше избить меня?
Через двадцать минут навстречу преследуемой группе были выпущены имитаторы, а корабли эскадры, прижавшись друг к другу, прикрылись помехами и легли на новый курс. Адмирал Тоси предоставил на мостике Киму свой терминал, и теперь дальнейшие варианты операции обсуждались в его присутствии.
Ким слегка свистнул, и два гибких тельца метнулись к нему на кресло. Биолог замолчал и с недоверием уставился на них. Но зверьки, не обнаружив ничего для себя интересного, тут же затеяли игру. Кима поражала скорость, с какой зверьки мечутся по комнате, и это, когда им всего восемь дней от роду. Зверьки стали проявлять интерес и к вошедшему, но это его явно не обрадовало. Не обрадовало – мягко сказано; он попятился к выходу, медленно, плавно открыл дверь и, когда оказался снаружи, быстро захлопнул ее. Поведение биолога сильно удивило Кима, но он ему ничего не объяснил, поэтому Ким продолжал ждать. Минут через десять поступил вызов по коммуникатору:
Но незнакомка и не думала отвечать.
– Внимание, звено. Противник вторгся небольшими силами. От точки выхода в нашем направлении выдвигается заслон, встреча примерно через полтора часа, за десять минут до встречи применяем план «Решето».
– То есть? Вас отправили туда просто так?
– Да мы уже родной язык забыли, дай хоть немного поболтать на своем родном.
– Товарищ лейтенант, вы хотите вздремнуть? – спросил старшина Папков, направляясь к коробке с продуктами, стоявшей в углу комнаты.
– Линкор «Фарус», через сорок минут его заменит «Донхен».
Кленк заговорил с г-жой фон Радольной. Немного погодя он повернулся к вождю ландскнехтов:
То, как мы поступили, удивило и тронуло хозяйку.
Увы! Он знал, чем окончилась бы подобная попытка. Покачиваясь в теплой воде, он вспоминал о прежних попытках уйти от окружающей утомительной сутолоки, и насмешливая улыбка играла на его тонких губах. После двух недель сельской тишины он всегда начинал тосковать по письмам, газетам, по деловым совещаниям, Тосковал по той минуте, когда снова, в зале суда или стоя на трибуне ландтага, увидит глаза, прикованные к его устам. Как ни твердо знал он, что все эти эффекты – лишь пустой, незначащий блеск, все же он не умел отказаться от них.
– Они свое заслужили, – громко скал Виллан, – если бы им удалось нас прижать, они не пощадили бы никого. Надеюсь, у них будет быстрая смерть.
– Выполняю приказ командира полка, товарищ лейтенант. – Коневский с улыбкой провел рукой по кителю. – Так промок, что не меньше суток сушить придется.
– Но я же вас узнал, значит, все в порядке, – заявил Виллан.
Тот отмахнулся, капюшон упал, и Ксанча увидела его красивое лицо, освещенное лунным светом.
– А чего мне с ними нянькой сидеть? Пошли вниз.
– Откуда ты, парень? Только честно, хватит врать. Ты ему не брат. Ручаюсь, что и не крестьянин. Ты слишком образован для селянина.
Ким задумался. Он понятия не имел, почему их решили использовать в последнем рейсе и почему весь находящийся в трюме корабля экипаж крейсера старательно отводил глаза. А ведь так происходит только тогда, когда человеку не хотят сообщать о больших неприятностях. Выводы напрашиваются сами собой. А судя по тому, что рейс все-таки был беспилотный, неприятности им могли грозить немалые. Нужно уже сейчас принимать меры предосторожности. Ким сразу взял инициативу в свои руки:
– На ночь мы могли бы делать остановки, – поставив на берег корзину с едой, произнес он.
– А раньше по тестам вам не рекомендовалось быть пилотом?
– Вы ждали нас? – спросил Урза.
– Ну что же ты, давай подходи, мерзкая тварь!
– Хватит вам прятаться. Знаю, что вы здесь.
Сегодня должен был наступить момент истины: масштабные маневры поставят точку в определении боевой готовности флота Аффена. В качестве совместного наблюдательного пункта была выбрана малая станция, недавно сооруженная для обороны столичной системы. Ким усилиями Теш был официально введен в состав комиссии Содружества и поэтому был вынужден торчать среди высоких чинов в тактическом зале. Улучшив момент, он юркнул за один из мониторов подальше от «звездной группы» и стал формировать себе наблюдательную картинку. В качестве оппонента в маневрах Клаймер выбрал именно четвертое соединение, что не говорило о его благородстве, он явно рассчитывал на неподготовленность персонала. Корабли уже выходили на исходные позиции, и то, как это проделало четвертое соединение, говорило об их хорошей подготовке, что для всех в зале явилось полной неожиданностью. Тец, покрутив головой, нашел Кима, спрягавшегося за монитором, подождал, когда тот обратит на него внимание, и жестом показал на место рядом с собой. Ким неохотно подчинился.
Бени обстоятельно, спокойно принялся разъяснять ей, что коммунизм Каспара Прекля основан не на гуманности, а на трезвом убеждении, что такая форма для общества в целом, а следовательно, и для него, самое разумное, желательное и полезное. Анни ответила на это, что Каспар Прекль, конечно, очень умный человек, что он самый умный человек, которого она знает, и, когда он поет свои баллады, она просто себя не помнит. Но его вера для нее не подходит; и в этом ее не переубедишь. Помолчав, она задумчиво сказала, что вот она сама, ее брат, да и все люди, сталкивающиеся с Каспаром, считают его гением. Но в чем заключается его гениальность, этого, собственно, никто не знает. Не знал этого и Бени.
– Ты не можешь их чувствовать, потому что они не пахнут маслом.
б) Антон фон Казелла
– Знаете, мой ответ может показаться вам неожиданным. Вероятность того, что появление девушек так или иначе связано со специфическими службами, очень высока. Если присмотреться к ситуации, то здесь явно просматриваются нестыковки: у кого хватит ума послать с военными инструкторами двух несовершеннолетних девушек, не знающих языка и не имеющих достаточных знаний по медицине? Медицинское оборудование Аффена требует глубоких познаний в предмете и такое легкомысленное отношение вряд ли присуще комитету по внешним сношениям. Зато две скучающие девушки наверняка понравятся двоим скучающим молодым мужчинам. Однако это вовсе не означает, что девушки сознательно сотрудничают со службами, – скорее всего, их косвенно планируют использовать в будущем. По крайней мере, именно так они обычно и действуют. Но предупрежден – значит вооружен.
– Не может быть… – Голос Ратипа звучал уже не так уверенно. – Если он еще на троне, если он еще человек, то он думает так же, как все: во всем виноваты религиозные фанатики.
– Рада приветствовать тебя, Ксанча, – проговорила она.
– Это и есть то, что вы просили. Немногим удавалось пройти это упражнение. Но если вам покажется это слишком легким заданием, то добавьте к последней цифре кода девятку. Эти задания не проходил еще никто.
Ксанча посмотрела назад, пошатнулась и упала бы, если бы Рат не подхватил ее.
– Обезвредь, но не разбирай, – приказал он Ксанче, – и подготовь к отправке в Фирексию. Люди яростно сражались за него. Они не смогли победить нас, но и не отступили, пожертвовав собой, лишь бы не подпустить нас к этому изобретению. Вероятно, это нечто ценное, поэтому мы должны обладать им, и как можно скорее.
– Но мы не успеваем закончить эвакуацию населения.
– Тут длинный разговор, надо рассмотреть исторические уроки. Взглянуть в будущее через призму прошлого.
Я был поражен: "Что же это за мать?! Ведь хорошо знает, что сын тяжело болен, ему нужны калории, а ей подаренных продуктов жалко! Что она дала? Кошке облизнуться!.."
Время шло. Усталость брала свое. Чикилдин поинтересовался у хозяйки, где нам можно переночевать. Женщина постелила в гостиной ковер, принесла несколько матрацев, перин, разложила их на ковре. Мы поблагодарили ее, и она снова ушла к детям.
– Маяк «Цефей» знаменит тем, что его координаты легко запоминаются, однако его спрашивали не про маяк, а о созвездии Цефей, нужно было указать, в каком полушарии оно находится, а по поводу стрекозы, видимо, он имел в виду десантный бот БД-128, который имеет название «Стрекоза». Но вы правы, у него очень много точных ответов, это нетипично даже для профессиональных военных. Хотя в тесте это по большей части не учитывается. Мы фиксируем не сами ответы, а степень концентрации и устойчивости испытуемых. Через некоторое время они начнут уставать и все чаще будут допускать ошибки при ответах на простые вопросы, а потом просто перестанут отвечать, и именно этот момент нам и нужен.
Речь монарха была краткой, но емкой. Он поздравил Кима с его совершеннолетием, выразил надежду, что принц с честью будет нести высокое предназначение, а в конце пообещал возложить на него серьезные обязанности.
– Я не верю, что почтенный Горфон стал бояться крахтов, – при этих словах Кабирай чуть тряхнул головой, как бы говоря, что думает именно так, – но мне странно слышать его предостережения. Пусть крахты предают друг друга – такова их подлая сущность, – а мы действительно можем использовать эту ситуацию для получения преимуществ. Мой флот легко разделается с этими неучами, а потом мы разгромим их мир.
По всем каналам головидения шли экстренные новости: сообщались подробности покушения. Только из них Ким узнал, что вопреки традициям Виллан праздновал свое совершеннолетие не в кругу родных и что на королевской яхте находились почти все члены правящей семьи. Ведущие программ взахлеб рассказывали о божественном провидении, которое позволило избежать трагедии, потом появились сообщения о раскрытии заговора, показывали арест капитана крейсера и его сообщников, чуть позже стали показывать толпы народа, которые требовали немедленной смертной казни для заговорщиков.
– Не совсем точно, но в пределах допуска. Надеюсь, это не разведка и мы сумеем осуществить задуманное.
Председательствующий ландесгерихтсдиректор Гартль впервые за все время процесса проявил некоторое беспокойство. Он несколько раз высморкался, что побудило присяжного Лехнера со своей стороны еще чаще вытаскивать свой пестрый платок. Председательствующий снял берет, вытер пот с лысины, чего он, несмотря на жару, еще ни разу не делал.
Ким прикинул, насколько эта яхта похожа на ту, которую он видел в своем видении. Нет, непохожа, у той и размеры были больше, и формы другие. Тем временем празднование начиналось. Как только стемнело, включились небольшие фотонные излучатели, и все небо расцвело переливающимися огнями, зазвучала музыка, яхта засверкала огоньками, гости высыпали на палубы. Постепенно Киму передалось настроение праздника, сегодня ему не надо было представляться официально, и его это очень устраивало. Через коммуникатор он запросил данные о местонахождении своих соотечественниц и отправился на их поиски. Девушек он увидел на корме, они любовались феерическим представлением водного цирка. Артисты выступали прямо в море, от того их представление выглядело масштабным и реальным. Огромные морские животные, сценки из мифов, сражения сказочных героев – все это было тонко связано общей сюжетной линией борьбы добра со злом, как принято у людей всех миров. Ким подошел к девушкам, тихонько стал рядом и тоже залюбовался представлением. Когда действо подошло к концу и добро, как всегда, победило, он окликнул их:
– Если бы не подписал, мы бы его не отпустили. Да и вообще бы не отпустили, но флотские оказались довольно настойчивы.
Немного погодя у его постели уже сидит Гартль, говорит с ним удивительно приветливо и жизнерадостно. Когда он переходит к делу, становится ясно, что наглость этого гада еще значительно больше, чем министр себе представлял. В каждом предлагаемом им мероприятии сказывается демонстративная партикуляристская тенденция, явно идущая вразрез с тонкой политикой Кленка. Последний лишь краем уха прислушивался к осторожным, уклончивым словам своего референта. Напряженно старался он угадать: чего, собственно, этот субъект хочет? Почему, например, он против помилования Крюгера? Ведь это был бы простейший способ обойти вопрос о возобновлении процесса. С Крюгером, в случае помилования, было бы раз и навсегда покончено. Гартль продолжает говорить. Больной размышляет, напрягая всю силу ума. Ага, понял, раскусил наконец, куда клонит эта лиса: он целит на то, чтобы кабинет во время его, Кленка, болезни снопа круто повернул курс, снова начал проводить «горлодерскую» политику, чтобы здоровый Флаухер выпер больного Кленка. Он заботится о будущем, этот г-н Гартль, заранее старается зарекомендовать себя в качестве его преемника, в качестве министра юстиции, умеющего бить кулаком по столу, отстаивать баварские права! Кленк бесится: «Шалишь, до этого еще далеко, милейший. Но сейчас – только не показывать вида, быть благоразумным». Он спокойно выслушивает все благоглупости Гартля, отвечает серьезно, продуманно. Ни словом не выдает себя. Министр и его референт вежливо, почти сердечно беседуют между собой.
Она попыталась подняться, как вдруг все вокруг залил нестерпимо яркий свет. Но Ксанча не испугалась. Такое происходило каждый раз, когда ее отправляли в новый мир. Другой воздух, другой свет, другое ощущение земли под ногами. Она глубоко вздохнула, чтобы подтвердить свои предположения.
– Капитан! Как вы сами можете объяснить столь стремительную гибель станции? Ведь с момента вылета вашего звена до гибели прошло не более трех часов.
– Неужели ты считаешь, что и ты, и Мишра встречали одного и того же демона? – Губы Урзы скривились в презрительной усмешке. – Чушь. Помни, твои мысли не принадлежат тебе.
Видно, вырытая давно, она остро пахла сыростью, плесенью, стены были мокрыми. Что и говорить, убежище оказалось не очень уютным и конечно же не таким уж и надежным. Но выбирать нам не приходилось, приходилось думать, что будем делать, когда рассветет. В том, что без схватки не обойтись, я уже не сомневался. Конечно, можно было попытаться пробиться сейчас, в темноте, но мы со связистом просто не понимали, в какую сторону податься, где наши, где немцев больше, где меньше. Сдвинешься – и, как в трясине, увязнешь еще глубже, угодишь прямо в лапы или погибнешь ни за грош. Рассвет же давал нам шанс продать свои жизни подороже.
– Но как же… Да вы… Разве так можно?!
Мрачный, сутулясь еще больше обычного, вышел министр просвещения Флаухер, бок о бок с весело болтавшим Кленком, из облицованного фаянсовыми плитками помещения. Он так и знал: ему не дадут насладиться победой. Нечего было и думать противиться ясно выраженной воле агрария Бихлера, фактического правителя Баварии. Приходилось отойти в сторону, отказаться от триумфа. Оплевано было для него теперь все, весь процесс. Молча сидел он, склонившись над остатками редьки, оттолкнув ногой повизгивавшую таксу, с мрачной злобой прислушиваясь к все новым раскатам смеха, вызываемого веселыми шутками Кленка.
– Вы нарисовали мне портрет этакого супермена, а вам не кажется, что это всего лишь недавний курсант, да к тому же еще технической службы?
– Славный вы мой мальчик, – произнес серо-коричневый человек, – славный вы мой мальчик. – И, не переставая весело смеяться, он похлопал Прекля по плечу.
Я прошел с Керемом в свою комнату.
Министр юстиции доктор Кленк снял шляпу, обнажив свою красно-бурую лысину. Позади был тяжелый трудовой день. Но затем он слушал музыку. Хорошую музыку. Пусть ворчуны говорят что угодно – хорошую музыку надо слушать в Мюнхене. В зубах у него была трубка. Впереди – ночь, свободная от всяких дел. Он чувствовал себя свежим, словно на охоте в горах.
– А это по стенкам лазить.
Она вынимает письмо из аппарата. Мартин Крюгер – может быть, дурной человек, а может быть, и хороший. Во всяком случае он ее друг. Она не хочет шпионить за ним. Она отлично отдает себе отчет в том, почему впуталась в эту историю. Она не хочет оправдываться перед самой собой с помощью умных доводов. Не может быть, чтобы она не справилась с этими гнусными идиотами! Медленно, тщательно разрывает Иоганна на мелкие клочки глупое письмо Мартина Крюгера, своего друга.
Потом, подумав, послал вызов Волину – своему заместителю. «Ну что ж, надо принимать меры».
Мироходец обнял девушку с такой нежной сердечностью, какой не позволял себе раньше. Затем, немного отстранившись, он коснулся ее лба, слабость и боль мгновенно исчезли, а в тело вошло благодатное тепло.
– Господин адмирал, противник далеко не глуп и очень осторожен. Имея такое преимущество, он не рискнет посылать в зону все свои корабли, ему достаточно иметь двукратный перевес настигающей нас группы.
Седой, умудренный опытом врач ничуть не удивился и объяснил, что какой бы орган ни изъяли у человека, нервные окончания у него некоторое время не умирают, и больному кажется, что все у пего на месте, он чувствует и боль, и зуд в отнятой части, так что удивляться тут не приходится.
Отчаянную ругань затеял старик Лехнер с сыном и теперь, когда тот вернулся домой. Они одни во всем виноваты, «товарищи» эти самые. Красные собаки! Он бранил Анни и Прекля, этого «чужака», заявил, что непременно запишется в Партию «истинных германцев». Бени отвечал спокойно, короткими, вескими фразами. Именно такие веские фразы обычно и выводили старика Лехнера из себя. Но сегодня он, наоборот, казался спокойным. У него была тайна, и это радовало его. Видя, что денег у него становится все меньше, он купил себе железнодорожный билет в Голландию, – билет в оба конца, действительный в течение двух месяцев. Написал голландцу, что желал бы лично для себя еще раз сфотографировать ларец, и голландец не возражал, ставя только условием, чтобы г-н Лехнер не опубликовывал этого снимка в журналах. С этим письмом в кармане, да еще с книжечкой проездных билетов, да еще с выпиской из реестров управления недвижимостями, подтверждавшей, что дом на Унтерангере принадлежит ему, Каэтан Лехнер испытывал некоторый подаем настроения. Он все-таки, несмотря ни на что, был человеком с положением, который мог себе позволить так, просто ради удовольствия, прокатиться в Голландию. Соответственно этому он удовлетворился руганью, не слишком продолжительной, и вскоре смягчился. Отец и сын мирно провели вечер за пивом, булочками к редькой.
Эля с укоризной посмотрела на мужа:
Переворачивая новый газетный лист, доктор Гейер внезапно так же резко и болезненно вздрогнул, как в зале суда при смутившем его неприличном смешке присяжного Дельмайера. Газета, которую он держал в руках, была берлинской дневной газетой. Зарисовщик метко и дерзко набросал портреты присяжных на процессе Крюгера. Лица с печатью безнадежной посредственности. Неумолимо и убедительно было схвачено выражение беспросветной тупости. На первом, плане, заслоняя два других, выступало лицо страхового агента фон Дельмайера, это сухое, наглое, легкомысленное лицо, которое адвокату отныне придется часами созерцать каждый день. Оно снова лишало его с таким трудом завоеванного спокойствия. Ведь там, где был Дельмайер, там поблизости должен был находиться и Эрих. Эти люди, ненадежные во всем остальном, проявляли постоянство только в своей неразлучной дружбе. Эрих! Все относящееся к комплексу «Эрих» адвокат давно обдумал, уяснил себе, выразил словами. С этим было покончено. Раз и навсегда. И все же он знал: если мальчик когда-нибудь сам лично придет к нему, – а когда-нибудь он придет и будет говорить с ним, – в эту минуту все опять окажется невыясненным и совсем не поконченным. Он держал в одной руке газету, другая рука, подносившая ко рту недоеденную булочку, так и застыла на полдороге. Неподвижным взглядом уставился он на рисунок, на штрихи, сплетавшиеся в изображении наглого, насмешливого, легкомысленного лица присяжного Дельмайера. Наконец резким усилием воли он отвел глаза от газеты, приказал себе больше не думать о Дельмайере и уж ни в коем случае не думать о друге и приятеле Дельмайера, об Эрихе, о мальчике, о своем сыне.
Ким боковым зрением видел, как напряженно застыл адмирал: он не мог вмешаться, его желание препятствовать ответу выглядело бы слишком явно. Видимо, советник правильно рассчитал момент, любое замешательство было ему на руку, поэтому Ким решил не доставлять ему удовольствия и, открыто улыбнувшись, ответил:
– Пойдем лучше перекусим. После стольких стимуляторов особого голода не чувствуется, но у меня в животе уже гимны всех миров исполняются, хоть аудиторию собирай.
– Они выполняли мое поручение.
– «Сказал правду»? Думаешь, я поверил, что ты мужчина? Урза, Мишра, мертвые дядюшки, выкупленные братья, дешевый маскарад… Ты паршивая обманщица, Ксанча.
– Понимаете, – произнес Ландгольцер, – я – наковальня своей судьбы. Вы можете «Смиренное животное» назвать и так: «Наковальня собственной судьбы», или «Оплеванный». Он сделан из краешка дивана.
На станции Минеральные Воды я вышел и дал домой телеграмму о том, что еду. Конечно, ее можно было дать и раньше, например из Ростова, но я хорошо изучил мамин характер: узнай она о моем приезде за день, за два, она на все это время лишится сна, будет стоять с утра до вечера у дверей.
Спросить об этом самого Ярослава я стеснялся, решил узнать у лечащего врача. На следующий день во время обхода, вышел в коридор – говорить о таком в присутствии Василенко было неудобно – и, дождавшись минуты, когда врач переходил из палаты в палату, остановил его:
– Трудно определить, но в возрасте. Говорят, что тяжело болен. Да не волнуйся ты! Нам они не мешают…
– А с вами так не могут поступить?
Времени в запасе не было. Контону предстояло преодолеть большой путь по окраинным мирам до системы, с которой можно было попасть в глубь Содружества, а потом еще долго пробираться до нужного места. Риск велик, но уж очень желательно было отдалить мир больших медицинских достижений от Содружества, не дать им объединиться, посеять между ними вражду. Горфон хорошо помнил, как им удалось поссорить один из миров с Содружеством. Сейчас этот мир входил в Корвиа в качестве рабочего. Крахты оказались очень искусны и владели огромными знаниями, которые можно было использовать. Это они предложили дьявольское оружие, позволяющее уничтожать оборонные станции с огромного расстояния. Правда, потом выяснилось, что получаемое преимущество при этом весьма сомнительно. Для получения сверхмощного импульса в направлении станции сжигалось несколько тысяч тонн дефицитнейшего лития, на такие ресурсы можно было построить несколько станций, кроме того, погибали и все атакующие корабли. Но в некоторых случаях это было оправданно. Еще одним подтверждением, что крахты – серьезный противник, оказалось применение оборонных станций. Когда все оценили их мощь, рухнула доктрина технического превосходства Корвиа над крахтами. Признав идею очень хорошей, пришлось взять ее на вооружение и создать свою систему оборонных станций. Из-за нехватки времени основные технические приемы пришлось позаимствовать, по этой причине станции противников были очень похожи – как внешне, так и внутренне.
Иоганна со своей стороны забывала о своем соседе, как только он переставал привлекать к себе ее внимание. Все существо ее тянулось к Жаку Тюверлену. Она видела то, что происходит на сцене, и в ней просыпалась ярость, какую она испытывала лишь однажды в жизни, когда во время процесса Крюгера увидела газетный отчет о чтении на суде писем покойной девицы Анны-Элизабет Гайдер. Жак Тюверлен когда-то с восторгом рассказывал ей об Аристофане. Она не совсем ясно тогда поняла, что именно он представлял себе. Но что это не могло быть вот тем, что сейчас происходило на сцене, что это было честно и художественно опрятно, – в этом она не сомневалась. Жак Тюверлен любил разыгрывать циника, но в своей профессии он был щепетильно чистоплотен, его писательская совесть была основным ядром его характера. Сколько должен был он пережить, пока его хорошо задуманная вещь превращалась в эту вот бессодержательную ерунду. Тяжело пришлось ему в то время, когда она отсутствовала. Черт знает как глупо было с ее стороны болтаться с Гессрейтером и с этим вот, рядом с ней, в то время, как Жак сидел здесь и мучился. Хорошее сильное чувство поднялось в ней к человеку с помятым лицом и сдавленным голосом, скрывавшемуся сейчас, верно, где-нибудь в глубине ложи или за кулисами и отпускавшему остроты, хотя ему, несомненно, было вовсе не до острот. И в то время как на сцене продолжала развертываться все та же отвратительная бессмыслица, в то время как Катарина упивалась своим пустым торжеством, и бурей восторга награждались инструменты изобретателя Друкзейса, – перед Иоганной, радостный и непреложный, раскрылся предначертанный ей путь: она будет теперь с Тюверленом, убережет его от того, чтобы он во второй раз не впутался в нечто подобное этому обозрению.
Ксанча больше не боялась путешествий сквозь межмирие, но так и не научилась ориентироваться в пустоте, как это делал Урза. Если она отпускала руку спутника, то камнем падала в ближайший мир, и только броня не давала ей погибнуть.
– А кто твои друзья, шратты? У тебя вообще какая-то странная компания – Урза, Мишра, шратты. Ты ищешь неприятности?
Тело Рата затряслось в лихорадке. У Ксанчи перехватило дыхание. Урза не был жесток, просто небрежен. Он так долго жил в мире своих иллюзий, что просто забыл о бренности смертной плоти, тем более человеческой. Ксанча была уверена, что, как только Урза осознает, что происходит, он отпустит юношу. Исцелял Мироходец с той же готовностью, что и уничтожал.