СЕЛО. ГОРЫ

– Потому что фирексийцы поддерживают обе воюющие стороны. Я видела их там и сказала об этом Урзе.
После этого всю ночь шел бой. Не прекратился он и утром. Больше того, разгорелся с новой сплои. Почти сутки мы дрались, не имея и минуты на отдых. Только к вечеру наконец наступило затишье. Меня к этому времени буквально качало от усталости, и я решил воспользоваться передышкой – пошел в дом, где обосновался старшина. Здесь стояла кровать с двумя большими тюфяками из лебяжьего пуха. Сняв сапоги, швырнув их под кровать, прямо в обмундировании я упал на эту райскую постель.
– Кроме того, в случае возникновения каких-либо эксцессов все кинутся на его защиту, он здесь очень популярен, его просто боготворят.
Стражники у городских ворот, одетые в плащи, расшитые полосками ярко-красной шерсти, посмотрели на девушку с нескрываемым презрением: как мог знатный юнец в добротных ботинках, вооруженный дорого украшенным мечом, ездить на такой кляче?
Вот появляется человек, останавливается перед ложей префекта, снимает треугольную шляпу. Тот, кому надлежит убить быка. Это еще не Монтилья II, но все же и он эспада с большим именем, дорого оплачиваемый. Он останавливает быка. В левой руке он держит красный платок, в правой – шпагу. Платком с очень близкого расстояния он манит быка – на цыпочках, сомкнув ноги, без напряжения, хладнокровно, только поворачиваясь туловищем в сторону, так что животное проскакивает мимо него. Снова назад. Словно марионетку на проволоке, направляет он разъяренное животное, при малейшем неверном движении подвергаясь смертельному риску. Каждый поворот сопровождается восторженным завыванием тринадцати тысяч, и так как повороты быстро следуют один за другим, туда, обратно, почти без перерыва, гигантский амфитеатр содрогается от ритмических волн восторга.
Вот уже он снова увлекся планами. Да, он охотно строит планы. Возможно, что это качество – результат окопной скуки. «Геройская» жизнь на фронте – она и представить себе не может, какая это тошнотворная тоска! Некоторые его проекты даже были в конце концов осуществлены. Хотя бы вот эта штука с собаками. Он рассмеялся своим порочным и в то же время мальчишеским смехом.
– Они мне не друзья. Тихо! – Девушка глубоко вдохнула.
Яркое бело-золотое сияние стремительно приближалось к острову. Приложив руку ко лбу, фирексийка смогла разглядеть, что необычное свечение исходит не только от самого камня: белоснежные крылья и серебряные маски четырех существ, несущих кристалл, тоже отражали свет. Они были похожи на Созинну не больше, чем фирексийский жрец на тритона.
– Именно поэтому я и говорю о проблеме. Ваши курсы становятся весьма популярны, количество заявок быстро растет, его высочество принял решение допускать на курсы только офицеров вновь формируемого подразделения, но это все равно очень много.
Она попыталась увлечь Рата к дверям, но он отстранил ее. «Оказывается, смертные люди, – подумалось Ксанче, – те, кто рождается и стареет, видят смерть так, как не может ее увидеть ни один фирексийский тритон».
Ким уже давно следил за виртуальными баталиями по дисциплине тактических операций флота, которые можно было увидеть на терминале. Он подробно разбирал схемы сражений, сверяясь с комментариями специалистов, разрабатывал собственные тактические приемы и проверял их на компьютерном анализаторе. Постепенно стал подмечать определенный тактический почерк игроков и предвидеть их действия в той или иной сложившейся ситуации, а следовательно, пытался под каждого из них разработать некоторые ситуационные ловушки, приводящие к победе. Впрочем, Ким прекрасно понимал, что слова «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны» в полной мере относятся к нему. Находясь в условиях дефицита информации и времени, противники постоянно допускали ошибки, которые могли привести как к поражению, так и, как ни странно, к победе. Проверить в полной мере свои задумки не было никакой возможности, поскольку аналитическая программа ошибок не допускала и будущие действия противника не анализировала. Трудно сказать, что подтолкнуло Кима к первой попытке записаться в клуб по тактике, – возможно, просто молодость и отсутствие авторитетов; конечно же она окончилась для Кима неудачей. Но его это ничуть не обескуражило: он еще хорошо помнил свои первые шаги в освоении симулятора. Поэтому, недолго думая и загнав подальше свои амбиции, решил серьезно заняться изучением учебных материалов по этой дисциплине.
– Зачем, это было не обязательно, – сказал он, отводя взгляд, а Ксанча подумала, что человек перестает бояться, когда осознает, что есть что-то худшее, чем его страхи.
«Кажется, я не ошиблась, – пронеслось в голове девушки. – Соображает он не хуже Мишры». Но вместо этого она произнесла:
Керем был родом из Кедабека. Высокий, стройный, общительный парень, он носил в нагрудном кармане гимнастерки фотографию своей невесты, сделанную сельским фотолюбителем. Когда речь заходила о возвращении домой, о женитьбе, он воодушевлялся, начинал расхваливать свое село, свою суженую, и остановить его было невозможно. Однажды я в шутку-сказал ему: "Эй, Керем, поменьше хвались. Как только кончится война, поедем поглядим, что у тебя за село, что за невеста! Как будешь в глаза смотреть? Оно ведь и ястребу свое гнездо нравится" Он воспринял мои слова совершенно серьезно и ответил: "Нет, товарищ лейтенант, я расхваливаю свое село не потому, что оно мое село. Горы – это для меня жизнь. Их надо видеть, чтобы понять их красоту. Словами ее не передать. Клянусь, если после войны поедете со мной в Кедабек, отец с матерью на каждом шагу будут в вашу честь баранов резать. Вы о городе не думайте. Так, как у нас, нигде не сможете отдохнуть! Девушки в наших местах – кровь с молоком! Не то что городские, у которых лица цвета соломы…" Я продолжал подшучивать: мол, наших городских девушек не ругай, Керемг они услышат тебя – обидятся. Ведь кто может знать, что еще в жизни будет? А вдруг по дороге с фронта встретится тебе в Баку такая красавица, что ты совсем голову потеряешь? Но Керем с прежней серьезностью ответил: "Можете мне поверить, товарищ лейтенант, даже если девушки всего мира упадут к моим ногам, я не променяю на них свою Сарабейим". И прочитал стихи, подражая ашугу Керему:
"Наверно, провел ночь в нежных объятьях и теперь спешит подальше от глаз настоятеля, который, конечно же, сладко спит и не подозревает, чем занимаются его "кроткие овечки", – подумалось мне. И я уже хотел было возвращаться в свой дом, как вдруг увидел, что мужчина остановился в темноте между деревьями и стал беспокойно оглядываться по сторонам. "Что-то тут неладно!" – смекнул я и тоже спрятался в тени деревьев, растущих у ограды, стал наблюдать за ним.
– Ага! За полчаса выучил список всех приглашенных, а их там около двухсот человек. Потом проштудировал все их регалии и заслуги, вычислил, кто есть кто, потом представил их друг другу – и не разу не ошибся. Слушай, господин лейтенант, а ты вообще-то человек?
Урза улыбнулся и кивнул.
– Корабли уже подошли?
– Не знаю. Но как-то победа по очкам мне не нравится. Я, например, предпочитаю вести бой красиво, даже если проигрываю его, это у них элитный клуб, они над каждым бонусом дрожат, а нам-то что до этого?
Девушка пошла на звук и вскоре увидела Мироходца, стоящего на дне траншеи. Свет его волшебных глаз освещал нутро одного из механических воинов.
Ким возвращался довольный, как возвращается с удачной охоты охотник, но, подходя к домовине, он насторожился. Что-то было не так. Он не мог сказать что, но понял, что ощущает чье-то присутствие. Зверьки, видимо почувствовав его тревогу, тут же затихли, не подавая признаков жизни. Ким замер и стал внимательно, метр за метром, осматривать густые заросли, впрочем, вскоре он убедился в тщетности своих попыток: рассмотреть что-либо в этом буйстве красок было решительно невозможно. А ведь каркуньи молчат, это может означать, что несколько минут назад здесь кто-то был, эти ящерки уже успели привыкнуть к Киму и теперь не считали нужным прерывать свое кряканье в его присутствии. Вывод напрашивался сам собой – или поблизости крупный хищник, или его пришел проведать проводник. Но тогда в любом случае на ветках должны были остаться отметины либо от острых когтей, либо от триконей, которыми обязательно должны пользоваться проводники. Ким медленно присел и принялся искать следы на гладкой коре ветви. Так и есть. На коре едва заметно отпечатался след от триконей, скорее всего, его действительно пришел проведать проводник. Ким выпрямился и снова прислушался: каркуньи по-прежнему молчали, следовательно, он был где-то поблизости и наблюдал за ним. Прикинув примерно, где он может находиться, Ким крикнул:
– Ты уверена?
– Красиво. От торжества момента дрожь в коленках.
– Все правильно, – произнес он, вглядываясь в экран. – Прошу простить меня: военные у нас бывают очень редко.
– А?.. Сейчас, сейчас…
– У отца летчик знакомый был, он и научил.
– А мы и не будем делать дыру. Если выдрать уплотнитель, можно попытаться добраться до него через зазор между дверью и стеной.
– Ты же знаешь, что из-за этого конфликта на наших границах все серьезные фирмы стали сворачивать свои представительства.
Закатное солнце окрасило розовым темные вершины Керского хребта. Заметно похолодало, и девушка начала присматривать место для привала.
Ким подробно описал все детали спасения малышей. Левашов внимательно слушал и время от времени делал в планшете пометки.
– Не расстраивайся, ты хорошо отделался. Коней поубивало, такая тяжелая телега перевернулась, а у тебя даже из носу кровь не идет. Это же великое счастье!..
Однако подготовка подготовкой, но перегибать палку в этом вопросе тоже не следовало. Среда планеты, на которой размещалась часть, была слишком враждебной, и, несмотря на все меры предосторожности, могли возникнуть ситуации, угрожающие жизни курсантов, о чем и пытался говорить командир части проверяющим. Но, как всегда бывает в таких случаях, никто даже не попытался вникнуть в суть его возражений.
Даже если каким-то немыслимым образом ему удастся завладеть мечом и напасть, волшебная броня Урзы защитит ее.
Они повернулись к монитору и принялись обсуждать ход тестирования. Спустя некоторое время Щеглов насторожился, переключился на камеры внешнего обзора и стал просматривать запись. Комов с любопытством следил за действиями майора:
– Пожалуй что нет, – ответила Иоганна.
– Почему? Я слушаю. Просто ты все время повторяешь фирексийскую ложь и редко бываешь права. Но ты мой единственный и самый настоящий друг.
Ксанча отрицательно покачала головой, не желая описывать подробности неприятной встречи.
– В таком случае я буду вынужден обратиться к командованию с ходатайством об отстранении вас от участия в проводимой операции, и в вашем деле будут отображены подробности этого обстоятельства.
– Нисколько, – решительно покачал головой Урза. – Здесь уважают жизнь. Конечно, не все идеально, но вполне естественно.
– Не знаю. Но, по всей вероятности, пойду в летное училище. Мне сказали, что я неплохой пилот, а последние тесты показали мою полную пригодность по данной специальности.
– Ну что ж, обратимся к прежним проблемам.
Иоганна возвращалась домой глубоко потрясенная. Последние минуты она просто вычеркнула. Она не хотела сохранить в своей памяти Крюгера с лицом, почти не отличающимся от лица ветрогона. Тем глубже волновала ее перемена в нем, проявившаяся в предшествовавший час.
Больной поглядел на него беглым, острым, недоверчивым взглядом.
– Подожди хоть сутки! – тихо попросил адвокат.
– И твоим детям того же, – коротко ответил Верховный и глазами указал на кресло с другой стороны стола от Кабирая.
Адвокат доктор Гейер и в этот день не пошел к себе в контору. Срочные дела остались лежать без движения. Клиенты бесились. Приходил управляющий конторой, просил подписать бумаги, кое-что необходимо было сделать именно сегодня. Он сообщил, что из комитета партии, ввиду того что в квартиру доктора Гейера дозвониться было невозможно, неоднократно звонили в контору, прося адвоката подтвердить свое согласие на принятие освободившегося мандата. Ему придется также в ближайшие дни сделать об этом официальное сообщение.
– Но он детеныш. А детеныши туземцев очень легко адаптируются.
Услышав это, мужчина вскочил, стремительно сунул руку под подушку, но я опередил его, навалился сзади, крепко вцепился в его горло. На крик вбежал Коневский.
– Конечно, идем к нам, – стали уговаривать и его родственники.
– Гасан, ай Гасан!..
– Вот как? Это уже интересно. И как это можно хорошо обыграть? Боюсь, что данный факт, наоборот, может стать положительным в случае с министром: мол, не отрывается от народа, племянник служит на благо человечества. Может, поищем что-либо другое?
– Наши гости оповещены?
Прячась за кустами, растущими у забора, я заспешил к калитке, раньше незнакомца оказался возле нее и спрятался за каменным столбом.
– Все ваши рекомендации опять сводятся к формированию планов учебного процесса. Это совсем не то, что я хотел бы услышать. Нам нужно не только обучать, но и воспитывать людей, – втолковывал адмирал руководителям групп. – Флоту нужны люди высоких моральных качеств, преданных делу и, если хотите, идейных. Да! Да! Нужна некая идея, как ни режет это в наше время слух. Идея, с помощью которой мы сможем сформировать действительно дееспособный флот, исключающий признаки разгильдяйства и карьеризма. На днях мне принесли один проект реформирования учебных подразделений. Не скажу, что он мне очень понравился, поскольку в нем предлагаются слишком уж революционные идеи, к которым даже я не готов. Но все-таки прошу ознакомиться. В этом проекте есть рациональное зерно. Завтра жду вас всех в это же время с рекомендациями по соединению учебного процесса с воспитательным и прошу хорошо продумать стратегию. Вопросы?
– Теперь, как я понял, будет противоположный пример?
– А вот лейтенант не знает… Керем промолчал.
– Что они делают?
То, что мы оказались в расположении врага, не укладывалось в сознании. Что это значит? Почему начальник штаба послал нас в еще не занятое нашими село? Ошибся? Странная ошибка!
– Охрана засуетилась, – видимо, твоя семья на подходе.
Али осторожно поднес находку к уху, заволновался.
Без всякого перехода он заговорил об ее профессии. Она, по-видимому, перестала ею заниматься? Он как-то думал заняться всерьез, в качестве профессии, изготовлением человеческих масок, он находит это интересным. Косвенно это соприкасается и с ее специальностью. Из этого безусловно можно было бы сделать дело. Фотографические снимки всем уже успели надоесть. Следовало бы открыть большую контору, снимать с клиентов гипсовые слепки, составлять характеристики на основании маски и почерка. Не интересует ли ее организация такой конторы?
– Все это уже не имеет никакого значения, – возразила Ксанча. – Мишра лежит в земле уже три тысячи лет! И теперь совершенно не важно, подвел его ты, предала его Ашнод или подкупили фирексийцы и произошло это все до «огненного рассвета» или после. Урза, ты воссоздаешь прошлое, которое теперь не имеет никакого значения.
Как ни велик был ангар, ни у кого не возникло желания провести в нем парад, так любимый в воинских частях на планетах, чему флотские всегда были несказанно рады. Ограничились торжественным прохождением почетного караула. Прозвучал гимн флота. А потом офицер-распорядитель объявил торжество открытым, он зачитал поздравления и пожелания высоких лиц Содружества. Следом взял слово адмирал, говорил он долго, перечислил, каких успехов добился коллектив станции, сколько еще предстоит сделать и какие новые вооружения поступят в ближайшее время. Наступила очередь штабных, стали торжественно зачитывать приказы о присвоении очередных воинских званий, когда звания закончились, слово снова взял адмирал. Он напомнил всем о недавних событиях, зачитал несколько приказов об объявлении благодарности их участникам, как всегда «за четкие и грамотные действия», в том числе и Кима, а в конце объявил:
Когда я открыл дверь и вошел в комнату, Панков замолчал. Перед старшиной, опустив головы, стояли связисты Сирадж Мамедов и Керем Фейзи оглы. Лица у обоих были красны, как кожура граната.
На озере в лодках распевали песни. Г-н Гессрейтер, раскаиваясь, что пустился в рассуждения, видима, не интересовавшие его подругу, переменил тему разговора. Он заметил, что вода явно стимулирует людей к эстетической деятельности. Он сам, сидя в ванне, часто испытывает непреодолимое желание петь.
– Они не должны были сражаться друг с другом. У них был другой враг – фирексийцы.
Иоганна слушала задумчиво, стоя внизу под мелким дождем. Но раньше чем она успела ответить, подошел сторож в сопровождении большой собаки и грозно спросил, что это он делает, взобравшись на произведение искусства. Ездить верхом на произведениях искусства строго воспрещается. И Крюгер слез с деревянной мифологии. У него оказалось при себе удостоверение личности. Сторож вытянулся, сложив руки по швам, перед руководителем государственного музея и почтительно слушал, как ему объясняли, что для всестороннего изучения произведений искусства такого рода необходимо ездить на них верхом.
– Не. Я так шутить не умею. Лучше я буду вообще молчать.
– Вы так считаете? Однако он резко выделяется из общей массы и этим привлекает внимание. – Адмирал подумал и добавил: – В общем, так, отправляем его на «Дулькан», от греха подальше. Если он такой специалист, то им он остро необходим, у них с персоналом просто беда. Вот там он пусть пока и проявляет свои таланты.
Он видел эту девушку перед собой, видел, как она вприпрыжку спускалась по лестнице. Ее прыгающая походка вообще не вязалась со всей ее женственной фигурой. Лицо – широкое и круглое, собственно говоря, лицо крестьянской девушки, обрамленное густыми белокурыми, далеко не безукоризненно причесанными волосами, широко открытые серые глаза со смущающим выражением углубленности и рассеянности. Вообще же довольно наивное лицо. Нелегко бывало иметь с этим человеком дело. Она была невероятно дика, совершенно равнодушна ко всему внешнему, пока это внешнее не хватало ее за горло, небрежно, компрометирующе неряшливо одета. К тому же периодически страдала приступами чувственности, тяготившими его своей необузданностью. Но его безупречное художественное чутье, несмотря на все эти почти невыносимые для него свойства, влекло его к ней, притягиваемое ее неуверенной, идущей словно ощупью, но всегда безошибочно верной целеустремленностью в области искусства. Он причислял эту чувственную, нескладную женщину, вполне подходившую под понятие, вкладываемое мюнхенцами в термин «чужачка», и влачившую жалкое существование с помощью плохо и нерегулярно оплачиваемых уроков в мюнхенской рисовальной школе, – к немногим настоящим художникам современной эпохи. Художница творила с трудом, с колебаниями и срывами; снова и снова уничтожала написанное. Цели и методы были трудно доступны постороннему. Но он чувствовал в ее произведениях бесспорное, неповторимое, настоящее дарование. Возможно, что именно эта ее принадлежность к настоящему искусству создавала какой-то тормоз, мешала ему, не раздумывая, сойтись с ней, как он сходился с другими женщинами. Девушка страдала от этого и, ввиду проявляемой им непонятной пассивности, как-то без разбора шла на случайные связи, пока, наконец, пропуск уроков, а прежде всего, конечно, приобретение государственным музеем ее картины, не заставили школьное начальство возбудить против нее дисциплинарное дело, во время которого он и принес ту злополучную и к тому же оказавшуюся излишней присягу.
– Задание выполнено, прошу принять меры к возвращению служащих флота, иначе через восемь минут производим аварийный старт на полной мощности.
– Здесь небезопасно. Я слышу его – Явг…
Тюверлен не сделал никакой попытки вмешаться. Он давно разгадал комика Гирля и не был удивлен. Он был рад, что для него теперь все это дело окончательно ликвидировано. Пфаундлеру же, хотя в лице комика Гирля он терял тот столп, на котором держалась вся постановка, такой исход был даже по душе. Теперь дело было решенное – можно было вычеркнуть это дурацкое название «Касперль в классовой борьбе». Теперь, согласно велениям самой судьбы, оставалось «Выше некуда!», Разговаривая с Гирлем, он уже мысленно набросал соответствующую заметку для газеты. Полный решимости и энергии, он обратился к растерявшемуся помощнику режиссера: «Ну, что случилось? Репетируется следующая картина!» Он бранился, торопил. Началась перестановка, дикая толчея рабочих, артистов, декораций, кулис, музыкантов, всевозможных людей в белых халатах. В пять минут были установлены декорации для следующей сцены, «Натюрморт», в которой голые девицы воплощали разные кушанья. Они уже стояли в ожидании, готовясь судорожными шажками, под звуки дурацкой музыки, пройти по сцене. У одной вместо рук были клешни омара, у другой над задом торчали фазаньи перья, третья хлопала, открывая и закрывая их, створками устричной раковины. Не считая этих атрибутов, девицы были голые. Все сводилось к тому, чтобы сцена к концу действия представляла собой гигантский заманчиво накрытый стол, на котором красовались бы голые женщины и чудовищно увеличенные изображения лакомых блюд. Это была картина целиком в стиле «Выше некуда!» и совершенно во вкусе г-на Пфаундлера. Все на сцене стояло наготове. «Начинать!» – скомандовал Пфаундлер. Прозвенел режиссерский звонок.
Иоганна, похороненная под гипсом, слышала этот рассказ, слышала смех юнцов и упрямо повторяла сама себе: «Лежать спокойно! Не подавать никакого знака свободной рукой! Этого ведь они только и добиваются». Она заставила себя не слушать, унеслась вдруг куда-то, мысли ее спутались. Гипс на ее лице стал горячим, тяжелым, давил ее. Голоса обоих молодых людей звучали словно где-то далеко. Если бы она умерла, позаботился ли бы кто-нибудь о Мартине Крюгере. Кто-то, склонившись над ней, проверял, достаточно ли застыла гипсовая масса. Темнота вокруг нее расцветилась множеством красок. Голос ветрогона произнес не громко, но все же гулко: «Еще минуты две». До нее донесся еще пронзительный, свистящий смех фон Дельмайера и снова, но уже вдали, голос Эриха. Его лицо сквозь окутавший ее пестрый мрак внезапно надвинулось на нее, словно на экране кинематографа, быстро вырастая до гигантских размеров. Стояло перед ее закрытыми глазами, дерзкое и порочное.
– Нет, я тебе уже говорил, что та директива давалась всего два раза за всю историю флота, к ней будут относиться очень серьезно, никто не позволит себе малейшей расхлябанности, все будут до последней запятой исполнять ее в соответствии с правилами. А потому нам надо ждать дальше. Береженого Бог бережет.
– Внимание, звено. Еще раз повторяю: на противника не реагировать, в случае потери связи действовать самостоятельно. Приступить к выполнению плана.
– Прекрасно! – удовлетворенно заявил Левашов. – А теперь, не говоря вслух, мысленно разреши им есть.
– Но этот вопрос не находится в нашей компетенции, мы уже вряд ли сможем им помочь.
как правильно ухаживать за волосами – Так о чем говорить? – Упоминания о фактах биографии буквально взбесило Кима, но в то же время он понимал, что сейчас не время проявлять свое раздражение.
– Не бойся, – успокоил ее Мироходец, – они не вернутся. Фирексийцы – трусы. Они не боятся только слабых.
Да, Мартин Крюгер действительно изменился после того, как узнал, что благодаря показаниям Кресченции Ратценбергер положение его улучшилось, и даже указание адвоката на то, что от подачи прошения о пересмотре до самого пересмотра долгий, в большинстве случаев непреодолимый путь, не могли уже повергнуть его в прежнее состояние подавленности и отупения. Он больше не сидел по целым Дням, размышляя над своей рукописью. Жадно читал получаемые письма, изучал их, изучал также рецензий на свой книги, выучивал – аккуратный бухгалтер собственной славы – чуть ли не наизусть статьи, с поверхностным изяществом написанные кем-то о нем. С тоской ожидал он часа раздачи почты – единственной связи его с внешним миром. Как только он ее получал, он с надзирателями, товарищами по заключению, директором заговаривал о получаемых им письмах, о женщинах, преследующих его своими письмами даже в тюрьме, о своих успехах и влиянии.
Как-то после ужина капитан почувствовал себя как никогда плохо. Температура у него поднялась до тридцати девяти. Он бредил, звал своих ребят. Медсестра дала ему какие-то таблетки, сделала укол. Сосед успокоился и задремал.
– Вы держите овец или выращиваете горох?
Девушке ничего не оставалось, как незаметно проскользнуть в эту дверь. В коридоре, ведущем в кельи священников, пахло сильнее. Достав из мешка горсть пауков, она стала прикреплять их к стенам, вспоминая храм в Моаге. Ей в голову пришла мысль о том, что для проникновения в чужой мир фирексийцы всегда используют религию, несмотря на то что в самой Фирексии не существовало ни богов, ни веры, было лишь слепое подчинение Всевышнему.
Ким запустил программу и окунулся в полет. На большом экране все собравшиеся наблюдали за его действиями, и через несколько мгновений с лиц пилотов слетели ироничные усмешки, они сразу почувствовали уверенные действия пилота. Проход контрольной точки. Разворот. Выход на траекторию. Подход к посадочной консоли. Торможение, Маневрирование и посадка. Конец упражнения, все параметры в пределах нормы. Норматив выполнен, оценка – отлично. Когда Ким вылезал из кабинки, вокруг стояла тишина. Потом капитан оглянулся и громко сказал:
– Я пыталась, но он ничего не желает слушать. На вашем месте я послала бы кого-нибудь поговорить с самим Кеодозом.
– Товарищ лейтенант, куда мы попали? Здесь же кругом немцы!..
– Бред.
– Именно в этом и состоит ваша основная ошибка; я же сказал, что люди могут говорить одно, а делать совершенно другое. И это полностью зависит от эмоциональной составляющей человека.
– Но у тебя же есть все данные для этого, вот и в колледже рекомендуют больше математикой заниматься.
– Нисколько, – решительно покачал головой Урза. – Здесь уважают жизнь. Конечно, не все идеально, но вполне естественно.
– А он не мог каким-либо образом повлиять на результаты тестов?
Торжественный сбор на станции традиционно проходил в самом большом помещении – нижнем ангаре. Службы станции, боевые и учебные подразделения были выстроены четкими прямоугольниками, парадная форма как влитая сидела на служащих. Киму вспомнились картины из рекламных роликов об армии, именно так там преподносили службу, отсекая ежедневные, не всегда приятные обязанности. Это сейчас он хорошо разбирался в настоящей армейской службе, и его ничуть не шокировала разница между парадом и действительностью. Еще в учебном подразделении ему вбили в голову древний армейский афоризм: «Для солдата праздник, что для лошади свадьба – голова в цветах, а зад в мыле». Именно так все и было.