ВЕДЬ ЧТО ПРИДУМАЛ ЗАМЕСТИТЕЛЬ НАЧАЛЬНИКА

– Именно по этой причине, – продолжал Тец, – у нас просто нет другого выхода, кроме как организовать дальний рейд большой ударной группой по тылам противника. К тому же есть еще один момент, подтверждающий необходимость такого решения: мы многого не знаем о своем противнике, хотя он знает о нас практически все. Этот рейд следует рассматривать как глубокую разведку боем. Если мы сейчас же не начнем подготовку такого рейда, последствия могут оказаться для Содружества ужасными.
– Чему ты радуешься? У твоего флота хотят украсть победу, не стоило мне приписывать столько заслуг. Я говорил и буду говорить – это просто стечение обстоятельств.
– Я судебный исполнитель! – и предъявил удостоверение.
Однажды его тело превратилось в столб радужного света, который сиял три дня подряд, прежде чем у Урзы хватило сил вернуть себе естественный вид.
– Может, это новичок?
Мудрость Лоран превзошла все ожидания Урзы, но у нее не было его волшебных глаз. И когда она разогревала воду на жаровне, Мироходец украл ее воспоминания.
Даже спустя три тысячелетия Ксанча не знала, была она единственной, кто видел по ночам зеленый солнечный мир, или воля Всевышнего заполняла подобными картинами сны всех тритонов, обучавшихся вместе с ней.
– Не отвечает пост пять в четвертом секторе.
Честно говоря, мне показалось странным, что глава женского монастыря мужчина, но интересоваться, почему так получилось, я не стал, посчитал неудобным…
Опустив глаза, Мироходец смотрел на то место, где еще секунду назад стояла Серра.
– Наконец-то, – обрадовался Виллан, – у меня уже бока болят от этого скафандра.
– Потому что умный парень, и в обиду нам теперь давать его никак нельзя. Вот ведь что придумал заместитель начальника – одним выстрелом двух зайцев убить. Хитер. Ведь он знает, что Олегов давно рапорты его начальнику строчит, а тот его прикрывает. Что произойдет, если в результате расследования выяснится, что основной фигурант по этому делу – само доверенное лицо начальника службы охраны порядка? А если сейчас его не притормозить, он и займет освободившееся место? Нет уж, хоть старый начальник и не сахар, а все же лучше с ним. Ладно, давай диалоги налаживать, еще договориться надо, чтобы Томову худо не сделали. Ребят выпустили – мы их сами накажем, да и до этого Олегова надо добраться, хватит ему чудить.
– Я «Шмеля» возьму.
– Да не в силе дело. Я «Биадо» занимаюсь, а там не сила нужна. Там обман сплошной. Все виды боевых искусств нацелены на мощные удары, а у нас – пальчик вывернуть, в глаз ткнуть, в общем, нанести противнику сначала увечья, а потом добить. – Посмотрев на озадаченного Видова, Ким улыбнулся и добавил: – Добить, и желательно мерзким способом.
– Уже поздно. Рапорт о вашем поведении будет направлен по инстанции после выполнения задания, а пока я буду вынужден просить вас не покидать своей каюты.
– Точно, идут.
– О чем вы говорили? – поинтересовалась девушка, накладывая еду.
Урза приблизился к Рату и коснулся его щеки. Мироходец перемещался так быстро, что обычный человеческий глаз не мог уловить его движений. Ратип, не желавший верить утверждениям Ксанчи о том, что Урза скорее бог, чем человек, мертвенно побледнел, глаза его закатились, он лишился чувств, но не упал, удерживаемый рукой Мироходца.
Ксанча не стала спрашивать, что это могло означать. У нее хватало опыта, чтобы определить, в каком мире она сможет выжить, а в каком – нет. В отличие от трех последних, этот мир оказался вполне гостеприимным. Земля была мокрой от недавно прошедшего дождя, а там, где есть вода, есть и жизнь. Кист еще действовал, под поясом хранилась переноска, и, даже если Урза исчезнет, она не пропадет.
Навстречу поднялся представительный майор:
– Мне, право, больше ничего не надо, господа, – говорит он наконец. – Там у моста обычно стоят автомобили. Пять минут до них я вполне могу пройти. Да и вообще мне ничего, кроме воды и щетки, не понадобится.
– Как, например, в случае мирных переговорах в Ковенари.
Она вспомнила, что где-то видела это имя напечатанным, но все же заставила Тюверлена повторить его по буквам.
– Не стоит мешать адмиралу, – сказал он и многозначительно посмотрел на принца.
Намного больше вопросов хранилось в ее памяти. Обычно они подкрадывались тогда, когда шар начинал двигаться плавно и уверенно, а Ксанче ничего не оставалось, как думать и вспоминать.
– На двадцать часов вызовите ко мне Кима Томова в корпус два «а».
– Ну что ж, понятно. Надеюсь, вы не наследник, ваше высочество.
Лишь на мгновение Рату удалось опрокинуть ее и прижать к земле, но в ту же секунду она отшвырнула его в сторону и вскочила на ноги. Ратип медленно поднялся на колени и, шатаясь, потер ушибленную голову. Ксанча стояла над ним во весь рост, до хруста сжав кулаки.
Урза покачал головой.
– А что же тогда вы пишете?
Я тоже лег. Но не спалось. В голову лезли всякие мысли, воспоминания. Снова стал думать о маме. Я не мог представить ее без Баку и Баку без нее. Во многих местах довелось побывать мне за четыре военных года, много перевидел я городов – и больших, и маленьких, и красивых, и не очень красивых, – но мне казалось, что ни один из них не может по красоте, своеобразию сравниться с моим родным городом. Не укоряйте меня, может быть, в данном случае я слишком пристрастен.
– Вах, Гасан, это ты? Ты вернулся? Как хорошо! Что же ты там стоишь? Проходи, проходи, – радостно засуетилась соседка.
Вскочив, Ким начал было доклад, но капитан прервал его.
– Вот как? Так вы и есть тот самый специалист, о котором мне сообщили из комитета?
– Да.
– Так… поели, попили, отдохнули, теперь поехали.– сказал Чикилднн и поднялся.
Комов удивленно посмотрел на Щеглова:
– Правильно, этого нет. Но, думаю, моим соотечественникам будет очень приятно, если к ним проявят чуточку уважения. Тем более что Содружество заинтересовано в нашем союзе, а потому именно от вашего отношения к нам зависит, насколько будет положительным решение этого вопроса.
Ким пожал плечами.
Он тогда же принял все меры, чтобы разом избавиться от этого Крюгера. Но его коллеги по кабинету – и прежде всего, конечно, Кленк – высказали сомнение в целесообразности насильственных мер. Увольнение доктора Мартина Крюгера, пользующегося широкой известностью знатока истории искусств, в дисциплинарном порядке – «ввиду несоответствия занимаемой должности» – могло подорвать престиж города в области искусства, а подобные соображения в то время еще останавливали членов кабинета.
– Тогда почему их объявили запретными?
Мир, где она очнулась, не походил ни на один, виденный ею раньше. Повсюду, сколько хватало глаз, высились пологие холмы, покрытые золотистой травой. Над горизонтом парили крупные пушистые облака, окрашенные лилово-розовыми закатными лучами. Но солнца видно не было, и Ксанча затруднилась определить, который час. Взглянув себе под ноги, фирексийка не обнаружила тени и очень удивилась. Ей стало совсем неуютно одной, и она обратилась к незнакомке:
Наиболее защищенное место между корней деревьев, которые в месте сочленения образовывали козырек и, таким образом, защищали от дождя, но, видимо, местная живность считала так же, и поэтому, когда Ким осветил одно из таких убежищ, он понял, что просто не рискнет туда залезть. Вторую рекомендацию ждала участь первой.
– Все правильно. В такие моменты высказываться в пользу гуманизма плохо для карьеры.
– Впрочем, я и сам даю деньги на Кутцнера, – услышали они вдруг его слова, и все обрадовались, что в таком случае у них уже не было необходимости обижаться. Рейндль улыбнулся улыбавшемуся Дитраму.
Экономка давно уже удалилась, а он все еще продолжал сидеть так. Болели глаза, и он опустил слегка воспаленные веки под толстыми стеклами очков. Он казался старым и утомленным и не мог, несмотря на обычное умение владеть собою, удержаться от мыслей о свидетельнице Иоганне Крайн и тут же не вспомнить о некоей Эллис Борнгаак, давно уже покойной, уроженке Северной Германии.
Из рассказов доктора Каспар Прекль мог почерпнуть по крайней мере хоть некоторые сведения о туманном прошлом Ландгольцера. Художник, которому сейчас было уже сорок семь лет, происходил из довольно зажиточной баденской семьи. Был одно время приват-доцентом при какой-то высшей технической школе и особенно заинтересовался проблемой составления карт на основе аэрофотосъемки. Он вкладывал в эти опыты свои средства, понемногу спустил все свое состояние, отказался от доцентуры, довольствовался, лишь бы как-нибудь прожить, незначительным местом чертежника в железнодорожном управлений. Во время войны он сделал изобретение, способное, по его мнению, перевернуть все методы геодезических измерений, и подал заявку на несколько патентов. Но патенты его были опечатаны воинскими властями из соображений военного порядка, а инструменты Брейделя-Ландгольцера реквизированы. После заключения мира ой ожил, надеясь теперь практически использовать свое изобретение. Но раньше чем ему удалось добиться снятия запрета со своих патентов, другими техниками были предложены инструменты, основанные на принципах его изобретения. За эти годы много народу – офицеры, военные чиновники – имело доступ к его патентам. Он возбудил судебное дело. Судился годами. Попал в руки не слишком чистоплотных финансистов, запутался в каких-то темных делах. Стал обращать на себя внимание товарищей по работе, знакомых, начальства странными суждениями, курьезными привычками, пугал их вспышками неожиданного, казалось бы, ничем не вызываемого возбуждения. Получил годовой отпуск, который провел в строжайшем одиночестве в затерянной где-то хижине, в крайне примитивных условиях. Тогда, должно быть, – но об этом врач не упомянул, – и была написана картина «Иосиф и его братья». Вернувшись, Брендель-Ландгольцер пустил по рукам удивительнейший карикатурный рисунок, изображавший нечто вроде Страшного суда. Директор его отдела и товарищи по работе были с несомненным сходством изображены на этом рисунке производящими всякие непотребные действия. Жалея его, пострадавшие промолчали. Он отправил им письма, – странную смесь служебной риторики и народных стишков, – в которых вызывал их на суд. Когда же наконец он вывесил в здании, где помещалась его служба, на черной доске для объявлений манифест, в котором он министру путей сообщения и министру юстиции предлагал высказаться на открытом дискуссионном вечере по вопросу о первородном грехе, законе о патентах и расписании поездов, ни у кого больше не осталось сомнения в том, что он душевнобольной.
– Мне, право, больше ничего не надо, господа, – говорит он наконец. – Там у моста обычно стоят автомобили. Пять минут до них я вполне могу пройти. Да и вообще мне ничего, кроме воды и щетки, не понадобится.
– Доктор, хочу вас кое о чем спросить… Врач остановился:
– Потому что умный парень, и в обиду нам теперь давать его никак нельзя. Вот ведь что придумал заместитель начальника – одним выстрелом двух зайцев убить. Хитер. Ведь он знает, что Олегов давно рапорты его начальнику строчит, а тот его прикрывает. Что произойдет, если в результате расследования выяснится, что основной фигурант по этому делу – само доверенное лицо начальника службы охраны порядка? А если сейчас его не притормозить, он и займет освободившееся место? Нет уж, хоть старый начальник и не сахар, а все же лучше с ним. Ладно, давай диалоги налаживать, еще договориться надо, чтобы Томову худо не сделали. Ребят выпустили – мы их сами накажем, да и до этого Олегова надо добраться, хватит ему чудить.
На обратном пути Иоганна была молчалива. Простилась, когда они приехали в Париж, быстро, сухо.
Но она не уходила. Она даже обратила к нему взор, повернувшись при этом всем лицом и слегка раскрыв рот; спросила через силу, слегка охрипшим голосом:
– Да. Первая экспедиция назвала ее Эдем, – доложил дежурный офицер.
Защитительную речь нужно строить так, чтобы она подействовала на чувства присяжных. В Верхнебаварской области бессмысленно апеллировать к разуму судей. Расчет надо строить скорее на их эмоциональных восприятиях. Адвокату доктору Гейеру легче было бы развить строго логический ход мыслей, с математической точностью доказать, как слабы были аргументы обвинения и сильны аргументы в пользу подсудимого. Но он вызвал в памяти лица присяжных: Фейхтингера, Кортези, Лехнера – и твердо решил владеть своими нервами, не проявлять своего отвращения к существующей системе. Надо говорить общими местами, способными задеть их за живое. Если депутат Гейер и еще больше Гейер-человек ощущал потребность громко кричать о чувствах стыда, отвращения и гнева, вызываемых в нем состоянием баварской юстиции, то Гейер-адвокат обязан был стремиться только к одному – к спасению своего подзащитного, и только. Благоразумие требовало во имя этого скрывать свое возмущение, создать контакт с сидящими на скамье присяжных.
– Если шратты поклоняются Авохиру, то уж лучше я отрекусь от него и буду проклят, но не стану жить под их властью.
Секретарь снова влетел к адмиралу:
Во дворе тоже никого не было. Я взглянул на двери нашей квартиры – и обомлел, трость выпала из руки, со стуком ударилась об асфальт… То, что я увидел, не могло не потрясти. Потолок в нашей старой квартире обвалился, двери и окна были без стекол. Теперь я уже не сомневался в том, что с мамой произошло несчастье.
Они еще не раз возвращались к обсуждению плана Урзы, но спорили в основном о деталях. В целом идея оставалась неизменной.
Мироходец рассудил, что способности Ратипа лучше всего использовать для сборки пауков, и дал ему подробные инструкции. Работа эта оказалась для юноши не столько сложной, сколько утомительной и скучной, никак не подходящей его буйному темпераменту. Тем более что заряжать кристаллы белой маной мог только сам Урза.
– Ни то ни другое.
– Они мне не друзья. Тихо! – Девушка глубоко вдохнула.
– Ты можешь вернуться, как только восстановишь силы! Я снова разыщу хранилище.
Председательствующий, ландесгерихтсдиректор доктор Гартль, общительный блондин, сравнительно молодой, – ему едва ли было пятьдесят, – с небольшой лысиной, был любителем изящества, ловкости в ведении судебных процессов. Среди баварских судебных чинов было не много столь же способных достойным образом вести процесс, привлекший внимание всей страны. Гартль знал поэтому, что правительству некому больше поручить это дело и что он может действовать как ему заблагорассудится, лишь бы конечный результат, то есть в данном случае осуждение обвиняемого Крюгера, соответствовал политике кабинета. Богатый и независимый, честолюбивый судья чувствовал себя очень важной персоной. Не мешало показать правительству, что он умеет всесторонне использовать свои способности и представляет собой фактор, с которым необходимо считаться. Его истинно баварские, консервативные убеждения находились вне всяких подозрений. Умело подобранный состав присяжных являлся солидной страховкой. В смысле юридических знаний он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы, опираясь на гибкие параграфы, юридически обосновать любой приговор, – почему же не позволить себе роскошь провести такое громкое дело, как этот процесс Крюгера, утонченно художественно, показать свое умение понять все человеческие слабости?
Крикун Флаухер, разумеется, осел. Просто беда, что одни дураки соглашаются идти в кабинет министров. А ведь есть и подходящие люди, он мог бы назвать два-три имени. Почему среди его коллег нет таких людей, как, например, этот тонкий старик, граф Ротенкамп, сидящий в своем замке в горах Химгау, тихий, осторожный, изредка совершающий поездки в Ватикан, ведущий в контакте с дипломатами Ватикана осторожную политику, навещающий в Берхтесгадене[11 - Берхтесгаден – курортный город в Верхней Баварии. Здесь обитали после революции 1918 г. члены баварской королевской семьи.] крон-принца Максимилиана? Почему дозволено оставаться в тени Рейндлю, фактическому хозяину «Баварских автомобильных заводов», благодаря своим связям с большим Рурским концерном господствующему над всей баварской промышленностью? Уж не говоря о докторе Бихлере, этом хитром лидере крестьянской партии, старой лисе, который – когда ни спроси – ни к чему не причастен, ни о чем не знает, ничего не говорил. Но торе министру или депутату, осмелившемуся что-нибудь сказать или сделать, не считаясь с его директивами. Еще бы! Эти божки держатся в тени, остаются невидимыми, а ответственность должны брать на себя другие, порядочные люди, несколько ограниченные и – боже упаси! – не слишком самостоятельные.
– Внимание, звено. Еще раз повторяю: на противника не реагировать, в случае потери связи действовать самостоятельно. Приступить к выполнению плана.
– Какой демон? – наконец спросил он.
Еще четверо фирексийцев, показались из-за колонн святилища. Ксанча попятилась к алтарю, шепча заклинание, вызывающее летающий шар. Нога ее наступила на что-то твердое. Обернувшись, девушка увидела отрубленную голову. Шар подхватил и ее и трофей. Горячий воздух вознес сферу к сводам храма, и через секунду Ксанча уже плыла над черепичными крышами.
– Не ври, лейтенант, не надо меня жалеть. Я и сам давно мечтаю убрать это из учебного процесса, когда-то мне этот материал казался нужным, а теперь он просто стал мешать учебе.
Ким раскрыв рот смотрел на происходящие в пространстве перемещения гигантских конструкций будущей станции. Конечно, он уже видел по головидению подобные операции, но почему-то дома это не впечатляло, здесь была совершенно другая обстановка, масштабность производимых манипуляций в космосе поражала и завораживала. Впрочем, все это впечатляло не только Кима – его сверстники, находящиеся рядом, тоже не могли прийти в себя от вида происходящих в космосе процессов, вокруг все время раздавались восхищенные возгласы. Похоже, гид был готов к такой реакции своих подопечных и продолжал подробно и с пафосом описывать то, что происходило в пространстве:
– Так, значит, любой техник лучше любого пилота?
– Ты звал меня, – сказала она твердым голосом, – ты хотел что-то показать мне.
Алексеич вылез из-под приподнятой панели:
– Ты чего такой грустный? Завтра назад, рад должен быть.
– Понятно. Спасателей срочно отозвать. Эсминцу остаться там и сделать полную запись. Список экипажа и технического персонала уже проработали?
Мальчик успел уже открыть дверь, когда адвокат хрипло проговорил:
Инструктор, мельком глянув в его сторону кивнул согласно, не прерывая своего рассказа:
Времени у нее было немного, и внимательно проанализировать тесты она не успевала.
Ким продолжал свое победное шествие по турнирной таблице, один за другим соперники поднимали «белый флаг», его стали бояться, и многие свои бои он провел, используя именно этот фактор. Конечно, были у него и неудачи, но пока еще он не потерпел ни одного поражения. Находясь в клубе, он уже пару раз слышал восхищенные отзывы о проведенных им боях. Особенно тешил его самолюбие тот факт, что потом эти люди долго строили предположения относительно авторства нового игрока. Достигнув самого высокого рейтинга в своей категории, Ким снял свою кандидатуру с графика поединков, так как надо было принимать новую должность, а времени катастрофически не хватало.
Ксанчу заточили в камеру без окон, настолько крохотную, что она даже не могла выпрямить ноги. Она непременно погибла бы там, в темноте, в холоде и без пищи, если бы не воспоминания о танцующем свете и нежном перезвоне бесчисленных зеркал. Эти прекрасные картины дарили ей забытье, и Ксанча не знала, сколько времени провела взаперти, но однажды тяжелая дверь отворилась и ее выволокли на свет.
Когда поезд повернул к Кавказу, я совсем потерял покой. Мне казалось, что он не мчится на юг, а стоит на одном месте.
– А вы можете отстаивать свое мнение?
То, что здесь стоял автопортрет Алонсо Кано, раздосадовало его. Он вначале был огорчен злой судьбой Крюгера, вовлекшей его в водоворот баварской политики, но затем почти обрадовался случившемуся: он надеялся, что Крюгер, на самом себе так болезненно испытав все отрицательные стороны современного государственного строя, откажется от своего сибаритского подхода к жизни и найдет путь к нему, своему другу. Мрачно глядели на картину из-за выдававшихся скул его запавшие глаза. Но он промолчал и сразу же подошел к непосредственной цели своего посещения. Владелец «Баварских автомобильных заводов», где служит Каспар Прекль, барон Рейндль – отвратительный субъект. Но он интересуется вопросами искусства. Рейндль очень влиятелен. Преклю, быть может, удастся добиться его вмешательства в дело Крюгера. Крюгер не возлагал особенно больших надежд на успех этого дела. Он знал Рейндля, и у него сложилось впечатление, что барон его терпеть не может. Вскоре, как часто бывало во время их бесед, Мартин Крюгер и Каспар Прекль отклонились от основной темы и увлеклись спором о возможностях и реальных успехах искусства в большевистском государстве. Когда истекло время свидания, им пришлось наспех, в две минуты, обсудить шаги, которые Каспар Прекль должен был предпринять в пользу Крюгера.
Шар беззвучно лопнул, и повисшая в воздухе влажная белая пелена стала оседать на лице и плечах девушки. Закашлявшись и отерев с лица белое, Ксанча осмотрелась: закатное солнце уже окрасило прощальными розовыми лучами горную гряду на юге. Удовлетворенно кивнув, девушка отметила, что приземлилась именно там, где планировала, – в королевстве Эфуан Пинкар.
– И никогда не узнал бы, если бы ты не привела меня сюда. – Его губы уже касались горячих щек девушки. – Сегодня я проснулся, и мне показалось, что я все еще в Пинкаре, со своей семьей, а потом увидел тебя…
Ким пожал плечами:
– Все верно, но тут есть еще один момент. Мы имеем информацию о неком свидетеле, показания которого вполне могут переквалифицировать дело Олегова, и тогда он уже не сможет попасть под амнистию, следовательно, сполна свое получит.
Хотя прекрасный воскресный день многих увлек в горы и к озерам, все же комната в «Тирольском погребке» в это июньское утро была переполнена людьми. Все окна были распахнуты навстречу солнцу, но в обширном помещении царил приятный полумрак. Густой дым сигар стлался над массивными деревянными столами. Посетители ели маленькие хрустящие, поджаренные свиные сосиски или посасывали толстую, сочную ливерную колбасу, в то же время высказывая основательные суждения по вопросам искусства, философии и политики.
Время шло. Усталость брала свое. Чикилдин поинтересовался у хозяйки, где нам можно переночевать. Женщина постелила в гостиной ковер, принесла несколько матрацев, перин, разложила их на ковре. Мы поблагодарили ее, и она снова ушла к детям.
– Так пошлите туда спасателей.
Самой большой популярностью у населения пользовался священник-иезуит, изящный моложавый человек. Льстя и громя, ласково убеждая и гневно угрожая, звучал его тщательно выверенный голос. Красиво выделялась благородно очерченная, характерная голова. Беглая проповедническая немецкая речь производила особенно сильное впечатление благодаря еле уловимому оттенку местного говора, родного всем присутствующим. Многим за недостатком места пришлось, дойдя до церковных дверей, повернуть обратно. Полиция успокаивала возмущенных, сыпавших проклятиями. И сейчас окрыленный голос пастыря проникал в уши озабоченных домашних хозяек, не знавших, как добыть все необходимое на завтрашний день, маленьких, «тричетвертилитровых рантье», кое-как существовавших только благодаря связям с деревней и мелкой спекуляции. Проникал в души людей, получавших твердое содержание и моливших у бога подсказки для биржевой комбинации, которая помогла бы им как-нибудь пережить ближайшие две недели. Проникал в души жирных спекулянтов, охотно соглашавшихся пожертвовать церкви значительную часть своих разбухавших сегодня и завтра бесследно таявших доходов, если только упрочится их богатство. Проникал в уши старых чиновников, укрепляя их в их сопротивлении новым веяниям. Вся эта скученная, по-летнему потная толпа с верой и тупой преданностью глядела на благородное римское лицо с изящно изогнутым носом и выпуклыми карими глазами. В жаре, поте и ладане сидели они и стоили, заполняя светлую, приветливую церковь. Прилипали глаза к простой белой кафедре и стоявшему на чей иезуиту. Он был опытным проповедником, прекрасно подготовленным, с тонким чутьем, тщательно учитывавшим каждое мимолетное настроение, каждое мимолетное впечатление слушателей. Он выбирал отдельные лица, проверял на них степень производимого впечатления. Долго глядеть в глаза одному и тому же он избегал; ой знал, что это вызывает смущение. Он предпочитал останавливать взгляд своих выпуклых глаз на лбу слушателя или на его носе.
Под градом сыпавшихся на него вопросов адвоката свидетель смущался все больше и больше. Он все чаще причмокивал, жевал свои рыжеватые усы и окончательно перешел на местный диалект, так что иногородние репортеры с трудом улавливали смысл его слов, Но тут вступился прокурор. Вопросы защитника не имеют-де прямого отношения к делу. Председатель из подчеркнутого человеколюбия по отношению к обвиняемому все же разрешил постановку вопросов.
– Впрочем, я и сам даю деньги на Кутцнера, – услышали они вдруг его слова, и все обрадовались, что в таком случае у них уже не было необходимости обижаться. Рейндль улыбнулся улыбавшемуся Дитраму.
– Что ты делаешь, дитя мое? – вмешался Урза.
Имитатор музыкальных инструментов Боб Ричардс рассказал об одном обозрении, которое шло пятьсот раз. Все вынесли эти пятьсот представлений, кроме слона. Он издох после двухсотого.
Да, так вот: дело против него действительно было однажды возбуждено. Как раз по поводу якобы имевшего место избиения пассажира. Но это дело было прекращено. Показания пассажира, какого-то прохвоста, «чужака», желавшего лишь увильнуть от уплаты по таксе, не подтвердились.
Ксанча застала его за этим занятием, когда вернулась из соседней деревни.